Уходящая идеология имеет свою сферу сакрального, которая частично уже утратила своё значение. Квазирелигия фундаментального модерна утверждала в качестве безусловной нормы преобладание в истории модуса несовместимости и разрыва над модусом преемственности. Причём ответственность за разрыв приписывается именно носителям традиционалистских взглядов. Таков парадокс фундаментального, бесконечно длящегося модерна. Приверженцы этой идеологии, как любые фундаменталисты, стремятся сделать свою версию истории эксклюзивной и безальтернативной. В связи с этим в рамках либеральной социологии понятие "традиционное общество" имеет негативную окраску и противопоставляется понятию "общество модерна". Такая дихотомия зачастую используется как мягкий вариант или эвфемизм понятий "варварство – цивилизация". При этом в массовое сознание активно вводятся элементы той традиции, которая связана с язычеством и различными видами фундаментализма. Это явление можно проследить на примере сектантских движений New Age, а также поддержки американским и европейским капиталом радикальных движений на Ближнем Востоке. Таким образом, ложная концепция как бы подтверждается негодными социальными и политическими практиками.
А между тем в мировой науке феномен модернизации давно уже не рассматривается как отрицание традиции. Линейная и изолирующая концепция традиции, построенная на противопоставлении ей современности как "рационального и прогрессивного" "нерациональному и отсталому", ушла в прошлое и уступила место идее диалектичности традиции.
Новое будущее может сформировать только "высокий" традиционализм. Под этим следует понимать не реставрацию теократического или монархического государства, но ценности, нормы и принципы, которые, с одной стороны, отложились в историческом опыте высокой культуры, а с другой – породили формы социума, препятствующие социальному расслоению и угнетению (общинные, солидарные и т. п.). В Европе этому условию удовлетворяет определённая часть христианской традиции, на Ближнем Востоке – ислама. Фактически "правый" и "левый" традиционализмы исключают друг друга. Первый стремится привести Запад к неоязыческому "новому Средневековью" без христианства. Второй стремится восстановить в правах отвергнутый проектом Просвещения христианский этический слой европейской традиции, включив его в современность в социально ориентированных формах, без фундаменталистских крайностей. К выбору между двумя основными формами традиционализма и сводится будущая "борьба за традицию".
Высокая традиция выступает как динамическая связь между прошлым и будущим, как социальный механизм, устраняющий исторические разрывы и конфликты. А для этого она должна включать в себя этику эгалитаристского типа. Именно при таком условии традиция способна удовлетворить запрос на новый моральный консенсус. Кто выступит от имени традиции, тот и поведёт за собой общество. Задача приверженцев высокой традиции состоит в том, чтобы не отдать будущее во власть деструктивных нацистских, фундаменталистских элементов. Этот правый традиционализм стремится "изъять" традицию из потока истории. Он обнаруживает сходство с либеральным стилем мышления, поскольку пытается противопоставить "традицию" и "модернизацию" и ориентирован на разрыв традиции и истории, прошлого и современности.
Высокий традиционализм, напротив, стремится проследить историю как часть традиции и традицию как часть истории, он трансисторичен. В изучении традиции надо учитывать трансисторические связи, выйти за рамки музейного отношения к прошлому и рассматривать традицию не в отрыве от истории, а внутри истории.
Это и есть социал-традиция, совмещающая в себе ценности социальной справедливости и культурного, исторического суверенитета нации. Социал-традиционализм не имеет ничего общего ни с большевистской репрессивностью, ни с элитаризмом новых правых фундаменталистов и либералов, ни с такими понятиями, как "охранительство", "архаика", "патриархальность". Развитие, закрепление и воспроизводство социал-традиции происходит на основе ценностей социальной справедливости и идеала социального государства.
С точки зрения социал-традиционализма традиция – это совокупность способов сохранения исторической преемственности, основанных на наделении этическим смыслом процедур наследования.
Конечно, социал-традиционалист – это охранитель, а не революционер. Но "охраняет" он именно традицию, а не те или иные госинституты, определённый общественный формат или партию власти. Для него отношение к власти вторично. Он государственник ровно в той мере, в какой государство следует традиционным ценностям общества и его историческим интересам. Социал-традиционализм свободен от политической догматики. Любая форма правления, будь то президентская или парламентская республика, любая форма объединения – унитарная империя, федерация или конфедерация – могут оцениваться лишь с одной-единственной точки зрения: насколько успешно они решают главную задачу – сохранение народа и его традиций.
Традиция предоставляет обществу единый исторический, культурный и символический ресурс, который никем в отдельности не может быть присвоен. В этом залог демократичности социал-традиционалистского общества – причём демократичности не только в сиюминутном политическом, но и в историческом аспекте.
Единственный критерий реальной демократии – это принцип большинства.
Процедура партийного представительства позволяет узкому кругу определять судьбы миллионов, но это не отменяет противоположности интересов господ и рабов. Нельзя быть демократом и не уважать мнение 85% общества. Демократия – это власть народа, то есть приоритет интересов большинства с пропорциональным учётом мнения меньшинства. Реальная демократия – это мажоритарная демократия.
Демократический традиционализм является условием формирования социал-традиционалистского большого общества, отношения внутри которого напоминают семейные. Этот принцип общественной семейственности предполагает не номинальный, а реальный учёт интересов будущих поколений и опыт поколений предшествующих, как проявление исторического договора поколений. Это один из главных принципов социал-традиции, в рамках которой только и возможен феномен "большого общества".
Большое общество предполагает и большое государство. Установление в обществе принципов взаимной ответственности не происходит само собой. Самопроизвольно возникает только гоббсовская "война всех против всех" и диктат центров капитала. Поддержание общества взаимной ответственности требует существования сильного государства, но это государство находится не за пределами общества, как при коммунизме и других идеократических режимах, а внутри него.
При нормальном функционировании большого общества роль государства сводится к его охране и поддержке. Это предполагает минимум прямого вмешательства, однако в периоды кризисов долг государства заключается в активном, а порой и директивном участии в социальном строительстве. Вряд ли здесь подойдёт опыт западных неоконсерваторов, которые, подобно Маргарет Тэтчер, отрицали сам факт наличия "общества". Не подойдут и либеральные рецепты, согласно которым государство враждебно обществу и должно самоустраниться от общественных дел. Оба пути неэффективны. Государство не может подменять директивами социальную активность граждан, но оно может и обязано вмешиваться там и тогда, где и когда общество испытывает трудности.
Такой формат государственности связан в том числе и с идеей поддержания социальной справедливости, и эта связь имеет глубокие исторические корни.
2023 год
