БиографияКнигиСтатьиВидеоВконтактеTelegramYouTube

Византизм Константина Леонтьева как общественный идеал и современная Россия

Ортодоксия. 2021; (3): 213–241

Ю. В. Пущаев
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М. В. ЛОМОНОСОВА, МОСКВА, РОССИЯ

Аннотация

В статье рассматривается концепция византизма виднейшего отечественного мыслителя К. Н. Леонтьева и её значение для современной России. Делается парадоксальный вывод о безнадёжной актуальности идей Леонтьева для понимания особенностей современной России, её культурно-исторического типа и своеобразия. Очевидный повод задуматься об идеях Леонтьева для нас сегодня тот, что в истории ХХ века сбылось немало его предсказаний или пророчеств. По прогностической эффективности он особо выделяется на фоне других русских мыслителей. Леонтьев углубил и всесторонне продумал в цельном культурно-историческом и религиозно-политическом плане общепринятое представление о том, что Россия – преемница Византии в религиозном смысле. Опорными тезисами в его концепции византизма были три пункта: православие и царь, или восточное христианство и самодержавие, и их религиозно-политический союз. Выделяются в этом общественном идеале его внешняя (деспотизм, различные социальные стеснения и неравенство) и внутренняя (интенсивная внутренняя духовная жизнь) стороны. Отмечается, что это две стороны одного целого, причём самой важной и фундаментальной является вторая, внутренняя сторона. Говорится о необходимом условии византизма как культурно-исторического типа на личностном уровне. Утверждается, что своего рода негласный и гибридный византизм продолжает и сегодня хранить и определять своеобразие России. Это негласный союз квазимонархической президентской власти, когда президент лишь формально-демократически приходит к власти, но не может демократически быть смещён. Крепкая авторитарная власть невозможна без внутренней готовности народа повиноваться "партии власти", если той удаётся поддерживать свой авторитет. Такая власть необходима для того, чтобы держать вместе разные народы, этносы и регионы России с их разными культурами и традициями. Эта национальная пестрота, с одной стороны, грозит России распадом, а с другой, является залогом её жизненности, её сложного цветения. Кроме того, византизм проявляется в сохранении важной общественной роли традиционных для России религий – в первую очередь православия – и связанных с ними традиционных моральных ценностей в жизни социума.

Ключевые слова

К. Н. Леонтьев, византизм, православие, монархия, деспотизм, Россия, современность.

Для цитирования

Пущаев Ю. В. Византизм Константина Леонтьева как общественный идеал и современная Россия. – Ортодоксия. – 2021. – № 3. – С. 213–241. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-213-241

А мы – Леонтьева и Тютчева
Сумбурные ученики...

Георгий Иванов

Константину Николаевичу Леонтьеву (1831–1891), как известно, при жизни откровенно не повезло с признанием у читающей публи­ки или массовидной "мыслящей общественности", зато повезло с ним среди выдающихся современников и мыслителей своего времени (или почти современников, выступивших на философскую арену немного позже). Так, Н. А. Бердяев назвал Леонтьева "самым крупным, един­ственным крупным мыслителем из консервативного лагеря, да и вообще одним из самых блестящих и своеобразных умов в русской литературе" (Бердяев 1995: 209). Причём философ свободы сказал так о Леонтьеве в 1905 г., когда сам был ещё увлечён идеями революции, в своей ран­ней работе с говорящим названием "К. Леонтьев – философ реакцион­ной романтики". Работа в целом была очень критической по отношению к своему герою. Бердяев, в частности, называет Леонтьева "романтиком и мечтателем, проповедником изуверства во имя мистических целей, безумного реакционерства" (Бердяев 1995: 209). На самых первых стра­ницах он заявляет, что Леонтьев "страшный писатель, страшный для все­го исторического христианства, страшный и соблазнительный для мно­гих романтиков и мистиков" (Бердяев 1995: 209).

Не правда ли, запоминающиеся в своей устрашающей риторике слова? Однако, несмотря на такие суггестивные и мрачные характери­стики, Бердяев не мог не признать глубины и оригинальности мысли Леонтьева, не мог сам не заинтересоваться им и не вступить в полеми­ку с этим "страшным писателем". И уже потом, после Октябрьской ре­волюции, в эмиграции в 1926 г., когда так многое неожиданно сбылось по Леонтьеву, он выпустит гораздо более благожелательную книгу о нём: "Константин Леонтьев (Очерк из истории русской религиозной мысли)". В ней он признает, что Леонтьев во многом был прав.

Бердяев тут не был одинок. Дар и гений Леонтьева, несмотря на его почти полную неизвестность широкой читающей публике при жизни (объясняющуюся тем, что тогда "в тренде" и в фаворе были преимуще­ственно писатели либерального и социалистического склада), призна­вали также Василий Розанов и Владимир Соловьёв, Сергей Трубецкой и Лев Тихомиров и т. д. А Лев Толстой даже говорил, что "Леонтьев сто­ял головою выше всех русских философов" (Маковицкий 1979: 352).

ПРОГНОСТИЧЕСКАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ К. Н. ЛЕОНТЬЕВА

Для нас очевидный повод задуматься о сказанном Леонтьевым тот, что в истории XX века сбылось немало его предсказаний или пророчеств. По, так сказать, прогностической эффективности ему просто нет равных среди русских мыслителей. Говорить о сбывшихся пророчествах К. Н. Ле­онтьева стали сразу после Октябрьской революции. Умирающий от голо­да и холода в Сергиевом Посаде Розанов писал в октябре 1918 г. полные отчаяния строки о том, что сбылись ужасные предупреждения Леонтьева насчёт социализма, которому тогда никто не верил и которого тогда ни­кто не слышал: "Бури. Лом леса. Павшее дорогое отечество. Плач, плач, стоны. Всё, что так предрекал Леонтьев, сбылось. Сбылось ещё ужаснее, чем он говорил. Старуха беззубая – Россия. О, как ты ужасна, ведьма, ведьма, со всклоченными волосами...

И эти фурии наказаний, казни.

Кассандра. Леонтьев – Кассандра, бегавшая по Трое и предрекав­шая... (всего за 15 лет). И как её же, его никто не услышал.

А было всего за 25 лет до пожара "Трои", – европейской всей циви­лизации, – и введён был огонь, прошедшими в город через "деревянного коня" социализма... с мирными обещаниями "на земле царства небесно­го"" (В. В. Розанов и К. Н. Леонтьев 2014: 58–59).

А к концу XX в. указывать на сбывшиеся пророчества Леонтьева стало даже в чём-то модно, и это неслучайно. Слишком много действительно сбы­лось из помысленного им и предсказанного. То, что тогда казалось стран­ностями и эскападами одинокого эксцентричного мыслителя, стало реаль­ностью. Недаром одна из самых первых книг, вышедших про Леонтьева после советской "заморозки", которой подверглось его творчество, так и называлась – "Пророчества Константина Леонтьева" (Корольков 1991).

Между прочим, Леонтьев с гораздо большим основанием может счи­таться пророком, нежели Ф. М. Достоевский, о котором тоже порой вы­сказываются в этом смысле. Но, например, Достоевский ошибся в том, что именно народ считал хранителем христианской истины в России, и был уверен, что народ победит атеизм и социализм, проникшие в выс­шие слои общества. А ведь получилось наоборот: народ пошёл за ин­теллигенцией. Или что касается социализма – Достоевский ожидал, что он победит в Европе, а в России, напротив, должна воцариться соци­альная гармония.

Леонтьев же в этом отношении был гораздо более реалистичен, когда предупреждал насчёт русского народа, что может статься так, что "через какие-нибудь полвека, не более, он из народа "богоносца" станет мало-помалу, и сам того не замечая, "народом-богоборцем", и даже скорее всякого другого народа, быть может. Ибо, действительно, он способен во всём доходить до крайностей... Евреи были гораздо более нас, в своё время, избранным народом, ибо они тогда были одни во всём мире, ве­ровавшие в Единого Бога, и, однако, они же распяли на кресте Христа, Сына Божия, когда Он сошёл к ним на землю" (Леонтьев "Над могилой Пазухина" 2007: 458).

Насколько я заметил, Достоевского считают пророком те, кто край­не отрицательно относились к советской эпохе и советскому опыту (С. С. Хоружий, Ю. Ф. Карякин) и считали, что "Бесы" полностью аде­кватно описали особенности революционной среды и революционно­го мировоззрения. На мой же взгляд, "Бесы" можно понимать как хоть и гениальное, но лишь частично адекватное своему предмету изобра­жения произведение. Слишком уж сниженным и пародийным, памфлет­ным предстала там фигура нигилиста, революционера.

Леонтьев также был уверен, вопреки господствовавшим в патриотиче­ской среде настроениям о братьях-славянах, что панславянское братство и единство – это мираж и иллюзия. Оставаясь горячим патриотом России, он всё-таки ясно видел, что народы Восточной Европы (Болгария, Чехия, балканские народности и др.) в лице своей интеллигенции (а народ рано или поздно всё равно пойдёт за ней, считал он) уже тогда необратимо под­дались обуржуазиванию. Они к тому времени внутренне уже встроились в хвост "передовой" Западной Европе с её культом прогресса, либерализ­мом и демократией. Прозорливость Леонтьева в этом вопросе получила своё окончательное доказательство к началу XXI в., когда практически вся Восточная Европа (даже те страны, за освобождение которых Россия платила сотнями тысяч жизней) безоглядно вступила в НАТО.

Леонтьев, как мы уже указали через цитирование Розанова, уга­дал то, что XX век станет веком господства социализма и что русский народ очень скоро может обратиться из народа богоносца в народа бо­гоборца: "Быть может, явится рабство своего рода, рабство в новой фор­ме, – вероятно, в виде жесточайшего подчинения лиц мелким и крупным общинам, а общин государству. Будет новый феодализм – феодализм общин, в разнообразные и неравноправные отношения между собой и ко власти общегосударственной поставленных. Я говорю из вежливо­сти, что подозреваю это; в самом же деле я в этом уверен, я готов проро­чествовать это" (Леонтьев 1996: 274).

Удивительно, но Леонтьев даже угадал и то, какую негативную роль в России в связи с этим сыграет философия в лице гегельянизирован-ного марксизма. В одном из писем Розанову он пишет: "Я опасаюсь для будущего России чистой оригинальной и гениальной философии. Она может быть полезна только как пособница богословия. Лучше де­сять новых мистических сект вроде скопцов и т. д., чем пять новых фи­лософских систем (вроде Фихте, Гегеля и т. п.). Хорошие философские системы, именно хорошие, – это начало конца" (В. В. Розанов и К. Н. Ле­онтьев 2014: 258).

При этом уникальность Леонтьева в истории русской мысли и рус­ской культуры ещё в том, что он был одновременно, пожалуй, наибо­лее самобытный и оригинальный и в то же время очень процерковный или один из самых близких к Русской Церкви мыслителей. Не просто ей всецело принадлежавший как её член, но, например, часто по поводу своих сочинений советовавшийся с оптинскими старцами и проверявший свои мысли их советами. Как известно, в 1887 г. он специально поселяет­ся у стен Оптиной пустыни, поближе к своему духовному отцу Амвросию Оптинскому, а за два с половиной месяца до смерти в августе 1891 г. принимает монашество под именем инока Климента.

Налицо очевидный парадокс. Действительно, казалось бы, как можно совмещать любовь к Церкви и евангельскому учению, которые, как Столп Истины, неизменны на все времена (Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут (Мф. 24:35), стремление руководствоваться ими и безуслов­но подчиняться церковному авторитету – с творческой оригинально­стью в мыслительной сфере? Однако Константину Леонтьеву это как-то удавалось. Но во многом именно его оригинальность и самобытность, с одной стороны, и процерковность, с другой, послужили причиной того, что он не снискал широкой популярности у читающей публики, всё боль­ше тогда заражавшейся идеями либерализма и политического радика­лизма.

ВИЗАНТИЗМ КАК КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ТИП

У столь высокой, как мы сказали, прогностической эффективности К. Н. Леонтьева должны быть свои причины. Как ему это удалось? И дело, разумеется, не только в его личных интеллектуально-духовных качествах, не в его уникальной проницательности и силе ума ("ум свой упростить я не могу", – говорил он). Видимо, он так много угадал потому, что ос­новы его рассуждений и идей обладали такой силой, что позволяли уга­дывать некоторые очертания будущего. Предсказательная точность Леонтьева должна заставить присмотреться к его мысли как таковой, к его основным идеям.

Одной из основных идей Леонтьева была концепция византизма как отличительного культурно-исторического типа России, которым и дол­жен определяться её общественный идеал. Одна из главных особенностей этой концепции, даже если судить по названию, в том, что тут Россия, с одной стороны, признаётся и как во многом (но не во всём!) европей­ская держава, которая продолжает классическое европейское наследие. А с другой стороны, она резко противопоставляется Европе современ­ной, либерально-демократической. Леонтьев одновременно выделяет византизм как русский культурно-исторический тип, а с другой сторо­ны, даже своим резким противопоставлением либеральной экспансио­нистской Европе подразумевает его потенциально всемирное значение, если бы России удалось его отстоять и развить к концу XX в. во что-ли­бо прочное и устойчивое. Вот что писал о главном содержании мысли Леонтьева Л. А. Тихомиров, как он его понимал: "В Леонтьеве русский человек резче, яснее, отчётливее, чем в ком бы то ни было, сознал своё культурно-историческое отличие от европейца и именно поэтому увидал, какой страшной опасностью грозит ему тип европейский. Сознание вы­соты своего русского типа у Леонтьева дозрело до полной ясности. Это уже не какие-нибудь предчувствия, не произвольные гадания. Он видит и показывает, что именно во имя культуры должен протестовать про­тив европеизма, отстоять себя, победить его. И в то же время он видит, что европеизм, понижаясь, опошляясь, теряя всё, чем заслужил своё ис­торическое значение, сохраняет, однако, страшную силу, которую, по-ви­димому, ничем не свергнешь. Это – центральное объяснение Леонтьева, мне кажется" (Тихомиров 1997: 508).

Речь тут идёт именно о европеизме Нового времени, но не о сред­невековой Европе, к которой Леонтьев относился с большой симпатией. Ему были по душе средневековое рыцарство, родовая семейственность и даже католицизм с его папством, требовавшим строгой внешней дисци­плины, иерархии и повиновения. Как писал по этому поводу С. Н. Трубец­кой, "Леонтьев относится с нескрываемым сочувствием к консервативным устоям Запада – папству, католицизму, остаткам феодализма, монархии и аристократии Запада, к развитию семейного начала на Западе, – даже к индивидуализму в его первоначальной аристократической форме. Он не­навидит лишь новую, либеральную Европу, с её эгалитарным прогрессом, буржуазным конституционализмом, с её мещанским идеалом и безбож­ными анархическими тенденциями; он ненавидит её всеуравнивающую, космополитическую цивилизацию, надвигающуюся во всеоружии техники и милитаризма и разрушающую все охранительные традиционные нача­ла прежней политической жизни человечества. Леонтьев – романтик, грезящий средневековым рыцарством, замками, средневековым пап­ством, монархической Францией" (Трубецкой 1995: 124–125).

Леонтьев как очень наблюдательный, реалистичный и честный мыс­литель видел страшную силу этого нового, либерально-буржуазного ев­ропеизма. Поэтому он с течением времени всё больше сомневался в том, что России удастся создать с опорой на византийские начала и принци­пы такой новый культурно-исторический тип, который должен был бы за­менить новой Славяно-Восточной цивилизацией цивилизацию Романо-Германской Европы. Вот что он писал, например, когда такие сомнения его всё сильнее одолевали, в работе "Плоды национальных движений на православном Востоке" (1888–1889 гг., книга писалась за два-три года до его смерти в 1891 г.):

"В минуту утраты веры в наше особое от Запада историческое при­звание, конечно, и я прежде всего огорчаюсь...

И как уберечься от таких минут, когда видишь, что за очень немноги­ми исключениями люди образованные и умные у нас, в России, ни жить, ни мыслить – иначе как по-европейски – до сих пор не могут...

Ведь и любя Россию всем сердцем, гражданин не обязан веровать в её долгую и действительно славную будущность, без колебаний и сомнений.

Это не религиозная вера, не личное православие, где колебания и со­мнения повелено считать "искушением", малодушием и где существует прямая обязанность их с молитвою отгонять.

В гражданском деле – зачем иллюзии?

Быть может, иллюзии эти в своё время были нужны и сослужили свою службу в общем ходе дел, но раз мы начинаем прозревать понемногу, на что же себя искусственно ослеплять? Какая польза?

Я не говорю, что я отчаиваюсь вовсе в особом призвании России. Я признаюсь только, что я нередко начинаю в нём сомневаться. Во всяком случае, недаром же простёрся этот колосс между древними цивилиза­циями азиатского Востока и романо-германской Европы. Последняя вся несомненно шаг за шагом всё более и более близится к идеалу безбожной и однообразно-рабочей федеративной республики" (Леонтьев "Плоды на­циональных движений..." 2007: 550).

Что такое византизм по Леонтьеву применительно к России – России, понятой как идея в мировой истории, как культурно-исторический тип, обладающий своим эйдосом или ликом? Надо опять-таки предварительно сказать, что Леонтьев часто прибегал не к логически выстроенным и чёт­ким определениям, а предпочитал как бы описательно-художественный подход, характеризуя предмет с разных сторон. Он точно описывал явле­ния феноменологически, но порой специально воздерживался говорить о метафизических причинах, метафизической подоплёке того, что обна­ружило, явило себя. Может, поэтому он никогда не считал и не именовал себя философом, но называл мыслителем.

Вот как Леонтьев характеризует византизм на конкретных примерах в своей центральной работе "Византизм и славянство": "Представляя себе мысленно византизм, мы, напротив того, видим перед собою как бы строгий, ясный план обширного и поместительного здания. Мы знаем, например, что византизм в государстве значит – самодер­жавие. В религии он значит христианство с определёнными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нрав­ственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет того вы­сокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о зем­ной личности человеческой, которое внесено в историю германским феодализмом; знаем наклонность византийского нравственного идеа­ла к разочарованию во всём земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу. Знаем, что византизм (как и вообще христи­анство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие наро­дов; что он есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства.

Византизм даёт также весьма ясные представления и в области худо­жественной или вообще эстетической: моды, обычаи, вкусы, одежду, зод­чество, утварь – всё это легко себе вообразить несколько более или не­сколько менее византийским" (Леонтьев 1876/2005: 300–301).

Тем не менее, несмотря на свою описательную (и при этом очень точ­ную), во многом феноменологичную манеру мышления, Леонтьев был цельным и систематичным (что не значит – систематическим) мыс­лителем. Как отметил Г. Б. Кремнев, его мировоззрение представляет собой "хитросплетённый и весьма сложный синтез культурологии, государствознания, политологического анализа, историософской "меч­ты", которые все – как к своему увенчанию или концентру всех этих "окружностей" – устремлены к тому, что придётся назвать эсхатологи­ческой футурологией: все сценарии будущего рассматриваются здесь ввиду конца истории" (Кремнев 1995: 683). Общепринятое представле­ние, что Россия – преемница Византии в религиозном смысле, Леонтьев в рамках этого "хитросплетённого и весьма сложного синтеза" в своей концепции византизма углубил и всесторонне продумал в цельном куль­турно-историческом и религиозно-политическом плане. Опорными тези­сами в его концепции византизма, вкратце содержащими в себе её всю со всем богатством следующих отсюда определений и сторон, было, можно сказать, три пункта: православие и царь, или восточное христианство и самодержавие, и их религиозно-политический союз.

Эти начала по Леонтьеву, даже несмотря на петровские реформы, пропитали "основы нашего как государственного, так и домашнего быта" и "остаются тесно связаны с византизмом" (Леонтьев 1876/2005: 304). Леонтьев подчёркивает, что у русских, или великороссов (в отличие, кста­ти, как он считал, от малороссов), очень сильно развито государствен­ное начало, принцип служения царю и самодержавию, но очень слабо представлено семейное начало, и если и есть крепкие русские семьи, то они держатся опять-таки только благодаря второй главной опоре рус­ского византизма – вере, православию и Церкви:

"Семья?.. Но что ж такое семья без религии? Что такое русская се­мья без христианства? Что такое, наконец, христианство в России без ви­зантийских основ и без византийских форм? <...>

Я знаю, что многим высоконравственным и благородным лю­дям больно слушать подобные вещи; я знаю, что сознавать это прав­дой тяжело... Быть может, мне и самому это больно. Но разве мы по­можем злу, скрывая его от себя и от других? Если это зло (и, конечно, зло большое), то лучше беспрестанно указывать на него, чтобы ему противодействовать сколько есть сил <...> Чтобы судить верно обще­ственный организм, необходимо сравнивать его с другими такими же организмами; а рядом с нами германские народы развили в течение своей исторической жизни такие великие образцы аристократичности, с одной стороны, и фамилизма – с другой, что мы должны же сознать­ся: нам и в том, и в другом отношении до них далеко! Если мы найдём старинную чисто великорусскую семью (т. е. в которой ни отец, ни мать ни немецкой крови, ни греческой, ни даже польской или малороссий­ской), крепкую и нравственную, то мы увидим, во-первых, что она держится больше всего православием, Церковью, религией, византизмом, заповедью, понятием греха, а не вне религии стоящим и даже пережи­вающим её эфическим чувством, принципом отвлечённого долга, одним словом, чувством, не признающим греха и заповеди, с одной стороны, но и не допускающим либерального или эстетического эвдемонизма – с другой, не допускающим той согласной взаимной терпимости, кото­рую так любило дворянство романских стран XVII и XVIII вв. и которое у нас хотел проповедовать Чернышевский в своём романе "Что делать?"" (Леонтьев 1876/2005: 304–305, 315–316).

Конечно, византизм в России не мог не иметь своей, русской спе­цифики. Во второй главе своего труда "Византизм и славянство", ко­торая так и называется – "Византизм в России", – Леонтьев говорит, что перенесённый на русскую почву византизм встретил не племена, усталые от долгой образованности, но новую дикую и обширную стра­ну, а также простой и свежий народ, "ничего почти не испытавший, про­стодушный, прямой в своих верованиях". Прочности русского царизма или цезаризма способствовало то, что вместо избираемого пожизненного диктатора византизм нашёл Великого Князя Московского, патриархально и наследственно управлявшего Русью. Родовое монархическое чувство, обращённое сперва на дом Рюрика, а потом на дом Романовых, нашло у нас себе главное выражение в монархизме (в отличие от Запада, где оно всегда было столь сильно в аристократическом элементе общества). "Имея сначала вотчинный (родовой) характер, наше государство этим самым развилось впоследствии так, что родовое чувство общества у нас приняло государственное направление. Государство у нас всегда было сильнее, глубже, выработаннее не только аристократии, но и самой се­мьи. Я, признаюсь, не понимаю тех, которые говорят о семейственности нашего народа" (Леонтьев 1876/2005: 312–313).

Как замечает Леонтьев, родовой наследственный царизм в Рос­сии был так крепок, что аристократическое начало приняло под его влия­нием служебный и слабородовой, несравненно более государственный, чем лично феодальный или муниципальный характер. Ведь, например, местничество носило глубоко служебный государственный характер. Бояре гордились не собственно древностью самого рода, своей лично­стью или родовым замком, а своими отцами и дедами на царской службе.

Через государственное служение монарху выработалась та византий­ская дисциплина и привычка повиновения, любовь и признание властного принципа, которые Леонтьев считал отличительными признака­ми русского народа. Они прочно сохранялись и в его время, несмотря на либеральные реформы эпохи Александра Второго. Эта дисциплина и привычка повиновения не раз спасали наш народ в самые критиче­ские моменты истории. Кстати, народная привычка к дисциплине, орга­низованно повиноваться власти сохранилась и в советское время. Без неё непонятен народный подвиг в Великой Отечественной войне. В ослаб­ленном своём виде она сохраняется и сейчас, когда на выборах люди в большинстве голосуют за Путина и "Единую Россию", которые уже власть и не могут ею перестать быть без каких-то революционных по­трясений. Великие империи и государства во многом строятся на вкусе к дисциплине, на добровольном признании государственного imperium как благого бремени. Леонтьев тут даже достаточно неожиданно сближал старых врагов – турок и русских – в отличие от западных европейцев и восточных славян: "С тех пор, как мусульмане в Турции ближе озна­комились и с Западом, и с нами, мы, русские, несмотря на столько войн и на старый антагонизм наш с Турцией, больше нравимся многим тур­кам и личным, и государственным характером нашим, чем западные европейцы. Церковный характер нашей Империи внушает им уваже­ние; они находят в этой черте много сходства с религиозным характером их собственной народности. Наша дисциплина, наша почтительность и покорность пленяют их; они говорят, что это наша сила, завидуют нам и указывают друг другу на нас как на добрый пример <...> Турки и теперь, по личному вкусу, предпочитают нас и болгарам, и сербам, и грекам. Чиновники наши на Востоке, монахи афонские и раскольники дунайские (турецкие подданные) вообще туркам нравятся больше, чем европейцы западные и чем подвластные им славяне и греки" (Леонтьев 1876/2005: 327).

Даже почти все большие русские бунты, замечает Леонтьев, не име­ли протестантского или либерально-демократического характера, а но­сили на себе своеобразную печать лжелегитимизма: таковы были вос­стания Разина и Пугачёва. Даже декабристы обманом выводили сол­дат бунтовать за истинного царя, а не за республику и конституцию. "Если какое-нибудь начало так сильно, как у нас монархическое, если это начало так глубоко проникает всю национальную жизнь, то понятно, что оно должно, так сказать, разнообразно извиваться, изворачиваться и даже извращаться иногда под влиянием разнородных и переходящих условий" (Леонтьев 1876/2005: 326). От себя добавим, что извращён­ное монархическое начало действовало и в советское время, в культе Ленина и Сталина, в восприятии вождя партии как абсолютного авто­ритета.

Между прочим, Леонтьев в связи с этим высказывает ещё одно проро­ческое наблюдение, если вспомнить нашу постсоветскую историю и "свя­тые девяностые": "Я осмелюсь даже, не колеблясь, сказать, что никакое польское восстание и никакая Пугачёвщина не могут повредить России так, как могла бы ей повредить очень мирная, очень законная демократическая конституция" (Леонтьев 1876/2005: 326–327).

Но, конечно, привычка к дисциплине, к повиновению, к легитимизму должна подкрепляться сильным религиозно-духовным чувством и в нём находить своё оправдание. Недаром Леонтьев говорит в "Византизме и славянстве", что в 1812 г. нас спасла византийская выправка, кото­рая есть "церковное же чувство и покорность властям". Многие кресть­яне сначала грабили помещичьи усадьбы и бунтовали против дворян, но стоило им увидеть, как французы обдирают иконы и оскверняют хра­мы, тогда и вступила в действие "дубина народной войны".

Не стоит думать, что Леонтьев помышлял о простой реставрации Византийской империи, что он был в своей концепции византизма про­стым ретроградом и реакционером. Во-первых, он сам говорил о твор­ческом развитии, которое уже в России получил принцип византизма, что он не был простой калькой с византизма самой Византийской импе­рии. Для Леонтьева русский человек был гораздо более проникнут настоя­щим православным религиозным чувством, нежели грек. Очень важно и то, что только у нас византийский кесаризм смог развиться в полно­ценное самодержавие.

Во-вторых, хотя Леонтьев и ненавидел слово "прогресс", но он все­гда ему противопоставлял не реакцию, не простое повторение и удер­жание прошлого, но его развитие, усложнение и дифференциацию ор­ганического целого. Это не есть просто прогресс как движение вперёд, потому что вперёд можно идти и к пропасти, катастрофе, но развитие вверх, к жизни, к достижению состояния цветущей сложности и его все­мерному продолжению. ""Реакция" призывает к прошлому. А Леонтьев звал к будущему. Всё различие его от либеральных прогрессистов в том, что он призывал к развитию по одному типу, а они – по другому. Это различие, конечно, очень важное, коренное, но именно по различию в свойствах типов, а не потому, чтобы один вёл "вперёд", а другой "на­зад" <...> Леонтьев не мог, по идеалам своим, требовать застоя, потому что он сам признавал никуда не годным то место, на котором мы сто­им. В прошлом Россия у него есть только зародыши, только начало. Он, по существу, звал к будущему, к развитию, к "прогрессу" того типа, кото­рый мы получили от рождения. Никакой "реакции", никакого "ретроград­ства" тут быть не может. Реакция и ретроградство ещё могут быть у за­падников, у "европейцев", но никак не у "русских", у которых есть только начало, которое или вовсе должно погибнуть, или требует продолжения, развития, прогресса" (Тихомиров 1997: 516).

ЯВНАЯ И СКРЫТАЯ СТОРОНЫ ЛЕОНТЬЕВСКОГО ВИЗАНТИЗМА: ВНУТРЕННЯЯ СВОБОДА КАК ЦЕЛЬ ВНЕШНЕГО ДЕСПОТИЗМА

Когда пытаются анализировать общественный идеал, который от­стаивал К. Н. Леонтьев, основное внимание, как правило, уделяется его "деспотическому" содержанию, тому, что внешне он носит весьма при­нудительный и стесняющий человеческую личность характер. Как опре­делял С. Н. Трубецкой основную идею литературной деятельности Леон­тьева, это "византизм как совокупность принудительных начал в об­щественной жизни, возведённый в принцип охранительной политики; византизм как принцип русской, а затем, может быть, и всемирной реак­ции" (Трубецкой 1995: 135). Многочисленным критикам свободолюбиво­го XIX в. крайне не нравилось, что леонтьевский идеал предполагает стес­нения и ограничения для индивида и его свобод, что народ, по Леонтьеву, "должен быть ограничен, привинчен, отечески и совестливо стеснён. Не надо лишать его тех внешних ограничений и уз, которые так долго утверждали и воспитывали в нём смирение и покорность. Эти качества составляли его душевную красу и делали его истинно великим и пример­ным народом" (Леонтьев "Над могилой Пазухина" 2007: 457).

И правда, почти несть числа в истории русской мысли тем, кто как бы стучался в открытую дверь и упрекал Леонтьева в пропаганде раб­ства и мракобесия. Один из самых остроумных упрёков, адресованных Леонтьеву, принадлежит, пожалуй, славянофилу И. С. Аксакову, который попрекал его "культом сладострастной палки".

Но ведь и правда, отстаивая свои общественно-политические и ис­ториософские взгляды, при указании на определённые черты своего общественного идеала Леонтьев постоянно использует негативно окра­шенную терминологию. Если внимательно посмотреть на его лексику, то начинает бросаться в глаза большое количество таких терминов, как "деспотизм", "рабство", "стеснение", "насилие" и т. д., причём па­радоксальным образом Леонтьев их использует с положительной на­грузкой, как нечто желательное. Он говорит именно о "созидательном стеснении", о "спасительном насилии". А условие, чтобы насилие было спасительным, – "за ним, за этим насилием, есть идея" (Леонтьев 2006: 64–65). То есть Леонтьев понимает определённые виды стеснения как со­зидательные, определённые виды насилия как спасительные.

Или взять хотя бы знаменитое определение Леонтьевым формы из "Византизма и славянства" (Леонтьев 1876/2005): форма есть "дес­потизм внутренней идеи, не дающей материи разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспотизма, явление гибнет" (с. 383). Здесь деспо­тизм возводится на уровень онтологического и космологического начала, как нечто сущностно присущее внутренней идеи любой вещи.

Или он говорит, что коммунизм приведёт к "новому юридическо­му неравенству, к новым привилегиям, к стеснениям личной свободы и принудительным корпоративным группам, законами резко очерчен­ным; вероятно, даже к новым формам личного рабства или закрепощения (хотя бы косвенного, иначе названного)" (Леонтьев "Средний европеец как идеал..." 2007: 213). Здесь такие ожидания от коммунистического бу­дущего, которые категорически неприемлемы для традиционно по-либе­ральному, по-европейски мыслящего человека, коммунизму Леонтьевым, напротив, ставятся в заслугу.

Или ещё пример. В опубликованном О. Л. Фетисенко наброске "Эп-тастилизм, или Учение о семи столпах Новой Восточной Культуры" Ле­онтьев свои представления о будущем желательном социально-экономиче­ском устройстве называет "гипотетическими драконами" и иллюстрирует их рисунками дракона из мифов прошлого. Фетисенко в качестве одной из причин выделяет terribilitа, т. е. страх, внушаемый этим образом: "Ведь и предлагаемое Леонтьевым будущее "устройство" и его "хроническим деспотизмом" страшит" (Фетисенко 2012: 96).

Однако это "деспотическое" и "террористическое" содержание – лишь одна сторона леонтьевского идеала. Бросающаяся в глаза своим устрашающим и вызывающим характером, она скрывает другую, ме­нее заметную, но даже более важную. Ведь это последняя на самом деле лежит в основе первой и оправдывает её существование. И её не могут увидеть те, у кого для этого не настроено соответствующим образом внутреннее, духовное зрение, у кого нет "глаз веры". Обе эти стороны, явная и скрытая, на самом деле предполагают друг друга, являются двумя неразрывными сторонами одного целого.

Дело даже не столько в том, что система различных ограничений и принудительных начал в общественной жизни, разного рода неравенств и сословные расслоения нужны, по Леонтьеву, для большей прочности социальных организмов. Система разнообразных неравенств и несходств означает и влечёт за собой сложность общества, его богатую внутреннюю дифференциацию как целостного организма. Строгое разделение людей по разным общественным стратам формирует чётко очерченные типажи и характеры, а значит, парадоксальным образом, наоборот, способству­ет разнообразию и проявлению человеческих индивидуальностей. В то же время либерализм, провозглашая ценность человеческой индивидуаль­ности и человеческого разнообразия, тем же парадоксальным образом ведёт к противоположному: к усреднению и всё большему однообразию людей, их стиранию в нечто массовидное и безликое. Когда обществен­ная среда и общественные условия делаются повсюду одними и теми же, они и формируют подобный себе единый типаж – "среднего европейца", как говорил Леонтьев.

Но всё равно тем не менее эта причина, почему Леонтьев выступал за принудительность и известного рода деспотизм общественных начал, лежит в области, так сказать, социальной физики. Иная, более глубокая причина (вторая, скрытая сторона леонтьевского деспотизма) носит духовный характер. Дело в том, что внешние социальные ограничения и стеснения нужны для формирования и высвобождения внутренних человеческих энергий, их направления по нужным, правильным кана­лам, чтобы человек имел большие шансы приобрести внутреннюю духов­ную форму, направление развития. Чтобы человек не увлёкся внешним и не расплылся в нём.

Конечно, не всякий деспотизм является таким: необходимым допол­нением к главной, стержневой – духовной – стороне. Мы имеем здесь прежде всего в виду собственно византизм – союз монархии и правосла­вия, церковного христианства.

Таким образом, византизм как общественный идеал предполагает сковывание и различного рода стеснения для внешней социальной ак­тивности, чтобы дать возможности человеческим энергиям направиться в сторону интенсивной внутренней, духовной жизни. Стеснения обще­ственной жизни и разного рода социально-юридические ограничения нужны по причине слабости человеческой природы, испорченной гре­хом и предоставленной самой себе. Отпущенный на внешнюю свободу, человек рано или поздно теряет меру и разум, оказываясь игрушкой своих и чужих страстей. Человек, озабоченный преимущественно соци­ально-экономическими и политическими проблемами, вопросами своего личного жизненного успеха, измеряемого в материальных и карьерных приобретениях, и который при этом как бы собой свободно располага­ет, уже не знает о приоритете духовного начала. В частности, активная социально-политическая жизнь (предполагающая либерально-демокра­тическое устройство жизни в противоположность деспотическому) с её перманентными суетными тревогами и заботами о всегда изменчивом дне сегодняшнем относится к области несущественной с точки зрения ре­лигиозной, озабоченной прежде всего проблемой вечной жизни и бес­смертия.

Византизм можно с известной долей условности назвать православ­ным этатизмом, когда приоритетным является не внешняя социальная активность, направленная на земное преуспеяние, а внутреннее духов­ное делание. В условиях византизма "государство тянет людей к Богу, отодвигая на второй план их материальные устремления" (Козлов: 41).

Таким образом, деспотизм тут понимается как посдпорье для пра­вильного направления внутренней духовной жизни, выступает в роли своего рода аккумулятора – сберегателя (хранителя), накопителя и ката­лизатора человеческих энергий – для направления их по более правиль­ному руслу. Такова собственно консервативная роль византийского, т. е. православно-монархического государства. И это совсем недалеко от свя­тоотеческого учения о необходимости идти в жизни узким, а не широким путём. Такое понимание деспотизма у Леонтьева находит свой прооб­раз, например, в следующих словах Феофана Затворника (которого сам Леонтьев в знаменитой статье "Над могилой Пазухина" называл мысля­щим аскетом и духовным мыслителем и считал его образцовым вырази­телем духовно-церковной точки зрения):

"Обычно узкий путь нам не нравится... Подавай нам широту и простор. Не слышит разве Господь воплей сих? Слышит, но переменить Домострои­тельства жизни нашей не хочет, потому что это было бы не к добру нам. Так устроилось положение наше, что только теснота держит нас в на­стоящем строе... Как только вступим в широту, расплываемся и гибнем. Вот и царит на земле теснота, как наилучшая для нас обстановка. Апо­стольский ум видит вообще в тесноте и в особых стеснительных случаях отеческую к нам любовь Божию, – и о тех, кои в тесноте, судит как о близ­ких к Богу сынах. Нынешние умники не вмещают словесе сего – и тем погружают себя в непроглядный мрак, простёртый будто над жизнью нашею земною. Отсюда туга, уныние, нечаяние, томление и самоубий­ство... Исходная точка их омрачения та, что наша последняя цель будто на земле... Но она не на земле. На земле начало жизни – приготовитель­ный её период, – а настоящая жизнь начнётся по смерти... И особенный исключительный способ приготовления – благодушное терпение теснот, лишений и скорбей" (Феофан Затворник 2009: 29).

Более того, порой нехристианский и даже антихристианский дес­потизм может парадоксальным образом способствовать горению веры. Леонтьев неоднократно отмечал, например, что господство турок, как ни странно, на Балканах способствовало тому, что православие тогда оставалось живой, действенной верой у славянских народов на Балканах. Турецкую империю в связи с этим он даже именовал там "презерватив-ным (т. е. охранительным) колпаком" для Православной Церкви. Так же, пожалуй, и антихристианские гонения при Советской власти тем же па­радоксальным образом способствовали подлинности христианской жиз­ни у тех, кто в таких условиях решился на жизнь в вере. Как говорил Леонтьев, "мученики за веру были при турках; при бельгийской консти­туции едва ли будут и преподобные" (Леонтьев "Письма отшельника" 2005: 544).

Конечно, как часто правильно замечают, в Евангелии не указан какой-либо предпочтительный политический режим: просто отдай цезарю цеза-рево. Ведь "Царство Божие внутри вас есть" (Лк. 17:21). Однако это всё же не исключает вопроса, какие общественные условия более благоприятны для возможности обрести спасение. Ведь определённые социально-поли­тические и общественные институты совсем не случайно возникли и дер­жались более тысячи лет, пока христианство было господствующей ре­лигией. Вера оказывается тогда важнейшим фактором, формирующим общественно-государственный режим, а последний, в свою очередь, ста­новится её важнейшей внешней опорой и защитой.

Деспотизм в леонтьевском понимании полезен и для культуры. Как, например, проницательно замечает Леонтьев, представители "золотого века русской культуры" XX в., лучшие русские поэты и писатели, мыс­лители-славянофилы, были людьми 40-х гг. Они все росли при креп­ком, сословном, крепостническом строе, и спокойное течение жизни при императоре Николае I дало им возможность не спеша развиваться и духовно созревать. При этом все они роптали на этот строй, ненави­дели его и желали его ниспровержения. И правда, например, Каткову, Герцену, славянофилам, Достоевскому, Данилевскому – всем им было уже за 40 или под 40 лет в 1861 г. Толстому чуть больше 30. Пушкин, Гоголь, Лермонтов и не дожили до падения крепостничества. Во всех них, как говорит Леонтьев, "совершилось одно из тех таинств психи­ческого развития, которые наука ещё не в силах до сих пор удовле­творительно формулировать; в идеале в сознании – они все более или менее ненавидели этот крепостнический и деспотический строй (и напрасно, конечно), но в бессознательных безднах их душ эпоха эта, благоприятная досужной мысли, свершила своё органическое, независимое от их воли дело" (Леонтьев "Владимир Соловьев против Данилевского" 2007: 387).

НЕОБХОДИМОЕ УСЛОВИЕ ДЛЯ ВИЗАНТИЗМА

Пойдём дальше в нашем толковании концепции византизма по Ле­онтьеву.

У византизма есть непременное условие, condition sine qua non, без ко­торого его существование немыслимо. Он упирается на личностно-индивидуальные глубины, существует прежде всего "на уровне душ". А именно это живая и искренняя ортодоксальная вера, преданность православию, которую разделяет или должно разделять большинство населения. Она и является фундаментом и необходимым условием, чтобы существовал полноценный византизм как духовно-политический или церковно-государственный строй или режим. Это, так сказать, самый первый и суще­ственный признак, главное условие вообще, чтобы византизм имел место в реальности:

"Первым существенным признаком византинизма нужно считать искреннюю и твёрдую преданность византийцев св. Православной вере и Церкви. Ортодоксия, Православие – вот главное отличие Христианского Востока от Запада, мира византийского от романского... Пёструю этногра­фическую смесь населения в Византии связывала и скрепляла религия, в форме Православия, так как почти все подданные византийского васи-левса были православными. Православие было не только весьма проч­ным объединяющим началом для византийского населения, но и, можно сказать, господствующей национальностью византийского государства, основной стихией народной жизни в Византии, её глубочайшим, самым чутким жизненным нервом. Византийцы по преимуществу были верными сынами Св. Православной Церкви, строгими ортодоксалами в своих рели­гиозных воззрениях, ревностными сторонниками и выразителями обще­церковного богословия, точными исполнителями церковной дисципли­ны, обрядов, церковно-богослужебной практики. Учение Святой Церкви, как оно раскрыто в определениях семи Вселенских соборов, признавалось у них божественным и непогрешимым, его исполнение почиталось де­лом обязательным, необходимым условием нравственного совершенства и спасения" (И. И. Соколов. "О византинизме")1.

Как говорит в этой же работе дореволюционный учёный-византи­нист И. И. Соколов, в случае с византинизмом, или византизмом, речь идёт об оцерковлённом государстве, в котором "государственный прин­цип становится действенным лишь в той мере, в какой проникается учением Церкви, а носитель светской власти не может стоять впереди представителя власти церковной". Оцерковлённое государство есть го­сударство христианское, говоря уже нашими словами. И даже простой здравый смысл подсказывает, что оно может иметь место лишь при том необходимом условии, что большинство его граждан являются христиа­нами.

Так от вопросов государственных и общественных совершается пере­ход к вопросам личным, вопросам, упирающимся в существо человеческой личности. Например, монархия не может существовать, если в государ­стве не осталось монархистов: вот главный общий ответ о причинах ка­тастрофы февраля 1917 г., повлёкшей за собой катастрофу октябрьскую. Так и Советский Союз перестал существовать, когда коммунисты-ленинцы в СССР остались в ничтожном меньшинстве. О чём-то похожем писал, в частности, и выдающийся христианский апологет Клайв Стейплз Льюис: "Христианское общество не возникнет, пока большинство не захочет его по-настоящему; а мы не захотим его по-настоящему, пока не станем хри­стианами" (Льюис 2020: 193).

ВИЗАНТИЗМ И СОВРЕМЕННАЯ РОССИЯ

Казалось бы, леонтьевский византизм как доктрина может сегодня иметь только исторический интерес. После революции 1917 г. и кру­шения традиционной русской монархии, советского периода истории, а потом и победы либеральной революции 1991 г. о каком византизме как действующей доктрине может идти речь?

Тем не менее автор считает возможным говорить о безнадёжной ак­туальности концепции византизма у К. Н. Леонтьева (как и других его идей). Безнадёжной – в том смысле, что действительно монархия и пра­вославие как официальная и единственная государственная религия остались в безвозвратном прошлом. Это прошлое не вернуть, как нель­зя затолкать выдавленную пасту обратно в тюбик. Актуальности – в том смысле, что и в современной России в очень ослабленном, размы­том виде, осложнённом влиянием иных духовно-политических традиций и идеологий (коммунистической или социалистической и либераль­ной – в самом широком смысле этих терминов), продолжают действо­вать и хранить её былые византийские начала. Ведь когда мы и сегодня повторяем, что исторически Россия является наследницей византий­ской цивилизации и государственности, должно же это что-то значить и для сегодняшнего дня. Византизм продолжает во многом скрыто для нас самих определять и хранить нашу жизнь в своих уже превращён-ных и гибридных формах. Да и сам Леонтьев к концу жизни разуверился скорее не в византийских основаниях России, а в том, что они по-преж­нему действенны и что Россия сохранится и окрепнет как самостоятель­ный культурно-исторический тип.

То есть своего рода негласный и гибридный византизм продолжает хранить и определять Россию. А именно это негласный союз, во-первых, квазимонархической президентской власти, когда президент лишь фор­мально-демократически приходит к власти, но не может демократически быть смещён. В демократические формы, существующие в значитель­ной степени лишь на бумаге, влито некое монархическое содержание. Периодические выборы же превращаются в присягу на верность и под­тверждение того, в зависимости от поддержки, что президент по-преж­нему настоящий (обратная связь с властью).

Крепкая авторитарная власть невозможна без внутренней готовно­сти народа повиноваться "партии власти", если той удаётся поддержи­вать хотя бы минимально свой авторитет. Такая, по сути, невыборная власть необходима в том числе для того, чтобы держать вместе разные народы, этносы и регионы России с их разными культурами и традиция­ми. Помимо прочего эта "национальная пестрота", с одной стороны, грозит России распадом, а с другой, по Леонтьеву, – является залогом её жизненности, сложного цветения.

Во-вторых, это важная общественная роль (возможно, пока ещё) традиционных для России религий – в первую очередь православия и Русской Православной Церкви, и во вторую – ислама. Русская Право­славная Церковь наряду с армией среди общественных институтов яв­ляется лидером по доверию среди жителей нашей страны, ей доверяют около двух третей граждан. Примерно такой же процент себя причис­ляет к православным. Хотя, конечно, номинально православных среди них большинство: реальных прихожан, а не "захожан", гораздо мень­ше. Тем не менее, при определённых условиях, в кризисной ситуации этот ресурс может превратиться в значительную политическую силу, и власти это понимают.

Этим мы сильно отличаемся от современной Европы, всё более от­рекающейся от своих христианских корней. Как однажды сказала ав­тору этой статьи болгарский учёный и публицист Дарина Григорова, "я знаю, насколько нехристианская сейчас Европа, на её фоне вы просто Дивеево, Афон. Когда на военном параде в честь 9 Мая Шойгу осенил себя крестным знамением на весь мир, он не постеснялся показать остально­му миру, что вы другие. Для вас это обычно, вы даже не обращаете на это внимания. Это был такой мощный символ, что вы, видимо, просто пред­ставить не можете. Западный политик побоится это сделать. Но для вас это нормально, вы этого даже не замечаете"2.

Если посмотреть, какие претензии со стороны "иностранных партнё­ров" и "прогрессивной общественности" предъявляются путинской России в плане её политического устройства и внутренней общественной жизни, то это именно упрёки в авторитаризме (исторически превращённая са­модержавная традиция) и приверженность "отсталым" традиционным ценностям – неприятие ЛГБТ и так называемых толерантности и полит-корректности.

Да, конечно, сегодня в России нет ни монархии, ни неотделённой от государства Церкви (с соответствующими последствиями в культуре, образовании и для морали, не только общественной, но и личной). Однако парадоксальным образом после "советской загогулины" пусть в очень ослабленном виде, но сохраняются отдельные черты того, что Леонтьев и определял как византизм. Можно сказать, что Россия если ещё чем-то отличается от остального мира, то как раз своим сегодняшним бледным подобием леонтьевскому византизму.

Правда, у нашего скрытого и гибридного византийского устройства существуют как минимум две кардинальные и даже роковые проблемы, которые возникли как раз из того, что мы вынуждены приспосабливать исторически доставшийся нам традиционный византизм к новым исто­рическим условиям, идеологическим и психологическим особенностям нашего времени.

1) Во-первых, это рассогласование открыто декларируемой, офици­альной письменной политико-общественной формы и полускрытого тра­диционного содержания. Мы, вынужденные следовать общепланетарно­му мейнстриму, на словах присягаем демократии, но фактически действу­ем иначе. Это даёт повод и возможность нашим оппонентам и врагам упрекать нас и власти во лжи и обмане, когда мы проводим как бы сво­бодные выборы, но с заранее известным победителем.

2) Не решена проблема преемственности верховной власти, как и ко­гда, в каком порядке лидер страны должен уходить и сменяться на нового.

Поэтому каждый раз общенациональные выборы в России – это в той или иной степени стресс и чуть ли не угроза революции (в зависи­мости от внешнего давления, мобилизации оппозиции и того, насколь­ко реальность может разойтись с официальным результатом).

Наши остаточные византийские или полувизантийские черты суще­ствуют на каком-то полулегальном основании, когда их даже не называ­ют по имени, а либо просто обходят молчанием, либо переименовывают в официальной риторике. Они по своей сути находятся в ожесточённом противостоянии с либеральными принципами, которые всё более и более проникают в нашу жизнь. Но более чем возможно, что только ими ещё держится, ещё не распалась Россия. Убери их, и нашей страны просто не станет. Ведь именно такие черты России сегодня вызывают у Запада наибольшее неприятие на идеологическом уровне: "тирания Путина" и декларируемый традиционализм (весьма и весьма на самом деле от­носительный).

Тем не менее это и есть тот якорь или крюк, за которые мы ухвати­лись и держимся (в чём-то даже бессознательно, вопреки сознательным и декларируемым убеждениям) над самой пропастью угрожающего нам исторического небытия.

Сведения об авторе

Пущаев Юрий Владимирович – кандидат философских наук, научный со­трудник философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, старший научный сотрудник ИНИОН РАН, научный редактор журнала "Ортодоксия", 119991, Мо­сква, Ленинские горы, 1; e-mail: putschaev@mail.ru

Список литературы

Бердяев Н. А. Леонтьев – философ реакционной романтики // К. Н. Леонтьев: PRO ET CONTRA. – СПб. : РХГА, 1995. – Т. 1. – С. 208–234.

В. В. Розанов и К. Н. Леонтьев: материалы неизданной книги "Литературные изгнанники", переписка, неопубликованные тек­сты, статьи о К. Н. Леонтьеве, комментарии / сост. Е. В. Иванова. – СПб. : Росток, 2014. – 1180 с.

Козлов А. С. Современная англо-американская историогра­фия о политике СССР в 20–30-х гг. как проявлении "византизма" // Эпоха социалистической реконструкции: идеи, мифы и программы социальных преобразований: сб. науч. трудов. – Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2017. – С. 40–48.

Корольков А. А. Пророчества Константина Леонтьева. – СПб. : Изд-во С.-Петербург. ун-та, 1991. – 199 с.

Кремнев Г. Б. Константин Леонтьев и русское будущее: к 100-ле­тию со дня смерти // К. Н. Леонтьев: PRO ET CONTRA. – СПб. : РХГА, 1995. – Т. 2. – С. 681–686.

Леонтьев К. Н. Византизм и славянство // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем : в 12 т. – СПб. : Владимир Даль, 2005. – Т. 7 (Кн. 1). – С. 300–443. – Впервые опубликовано в 1876 г.

Леонтьев К. Н. Владимир Соловьёв против Данилевского // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем : в 12 т. – СПб. : Владимир Даль, 2007. – Т. 8 (Кн. 1). – С. 316–417.

Леонтьев К. Н. Над могилой Пазухина // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем : в 12 т. – СПб. : Владимир Даль, 2007. – Т. 8 (Кн. 1). – С. 445–460.

Леонтьев К. Н. Письма отшельника. Наше болгаробесие // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем : в 12 т. – СПб. : Владимир Даль, 2005. – Т. 7 (Кн. 1). – С. 539–545.

Леонтьев К. Н. Плоды национальных движений на православ­ном Востоке // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем : в 12 т. – СПб. : Владимир Даль, 2007. – Т. 8 (Кн. 1). – С. 549–624.

Леонтьев К. Н. Средний европеец как идеал и орудие всемирно­го разрушения // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем : в 12 т. – СПб. : Владимир Даль, 2007. – Т. 8 (Кн. 1). – С. 159–233.

Леонтьев К. Н. Чем и как либерализм наш вреден // Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство / под общ. ред. Г. Б. Кремнева. – М. : Республика, 1996. – С. 267–278.

Льюис К. С. Просто христианство // Льюис К. С. Христиан­ство. – М. : АСТ, 2020. – С. 109–320.

Маковицкий Д. П. Яснополянские записки // Литературное наследство. Т. 90: У Толстого. 1904–1910: "Яснополянские записки" Д. П. Маковицкого. Кн. 1: 1904–1905. – М. : АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького, 1979. – Т. 90. – 543 с.

Тихомиров Л. А. Русские идеалы и К. Н. Леонтьев // Тихоми­ров Л. А. Критика демократии. – М. : Изд-во журнала "Москва", 1997. – С. 505–516.

Трубецкой С. Н. Разочарованный славянофил // К. Н. Леон­тьев: PRO ET CONTRA. – СПб. : РХГА, 1995. – Т. 1. – С. 123–159.

Феофан Затворник. Православие и наука. Руководственная книга изречений и поучений. – М. : Данилов мужской монастырь. Даниловский благовестник, 2009. – 680 с.

Фетисенко О. Л. Гептастилисты: Константин Леонтьев, его собеседники и ученики (Идеи русского консерватизма в литера­турно-художественных и публицистических практиках второй по­ловины XIX – первой четверти ХХ века). – СПб. : Пушкинский Дом, 2012. – 784 с.

Konstantin Leontiev’s Concept of Byzantism as a Social Ideal and Modern Russia

Yu. V. Pushchaev
LOMONOSOV MOSCOW STATE UNIVERSITY, MOSCOW, RUSSIA

Abstract

The article discusses the concept of byzantism developed by the prominent Russian notionalist Konstantin Leontiev and its signifi cance for modern Russia. A counterintuitive conclusion can be drawn on how much relevance Leontiev’s ideas still hopelessly retain for understanding the peculiarities of modern Russia, its cul­tural and historical type and uniqueness. The beginning states the obvious reason to turn to Leontiev’s ideas today: a number of his predictions or prophecies have come true in the history of the twen­tieth century. In terms of, so to speak, predictive eff ectiveness, he had no match among Russian notionalists. Then follows the con­sideration of Leontiev’s concept of byzantism. Leontiev deepened the generally accepted idea of Russia being Byzantium’s religious successor and comprehensively rethought it from the coherent cultural-historical and religious-political perspective. In a nutshell, one could say that the basic theses in his concept of byzantism contained three all-embracing points: the Orthodoxy and the Tsar, or the Eastern Christianity and the autocracy, and their religious and political union. This social ideal possesses distinct external (despo­tism, various social constraints and inequality) and internal (intense inner spiritual life) sides. Though they come as the two sides form­ing an integral unit, the second, internal side is more important and fundamental than the fi rst, external one. The necessary condition of byzantism as a cultural and historical type at the personal level is also noted. The author argues the existence of a kind of unspoken and hybrid byzantism that even today continues to preserve and de-fi ne the uniqueness of Russia. It is represented by, fi rst of all, an un­spoken alliance of quasi-monarchical presidential power, when the president comes to power by formal and democratic way, but can­not be democratically evicted out of his post. A strong authoritar­ian government is impossible without the internal willingness of the people to obey the "party in power" as long as it maintains its au­thority. Among other things, this kind of power is necessary to keep together diff erent peoples, ethnic groups and regions of Russia with their diff erent cultures and traditions. While this national diversity threatens Russia with disintegration, it is, on the other hand, the key to its vitality and its complex fl owering. Secondly, it is represented by an important social role of religions being traditional for Russia – mainly Orthodoxy and the Russian Orthodox Church, and, accord­ingly, traditional moral values in the life of the society.

Keywords

K. N. Leontiev, Byzantism, Orthodoxy, Monarchy, Despo­tism, Russia, Modernity.

For citation

Pushchaev, Yu. V. (2021). Konstantin Leontiev’s Concept of Byzantism as a Social Ideal and Modern Russia. Orthodoxia, (3), 213–241. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-213-241

About the author

Yuri V. Pushchaev – Candidate of Philosophical Sciences, Researcher at the Faculty of Philosophy at Lomonosov Moscow State University, Senior Researcher at Institute of Scien­tific Information on Social Sciences of the Russian Academy of Sciences, Scientific Editor of the "Orthodoxia" journal, 1, Leninskie gory, Moscow, 119991; e-mail: putschaev@mail.ru

References

Berdyaev, N. A. (1995). Leontiev – filosof reaktsionnoi romantiki [Leontiev – the Philosopher of Reactionary Romanticism]. In K. N. Leontiev: PRO ET CONTRA (Vol. 1, pp. 208–234). St. Petersburg: RKhGA. [In Russian].

Fetisenko, O. L. (2012). Geptastilisty: Konstantin Leontiev, ego sobesedniki i ucheniki (Idei russkogo konservatizma v literaturno-khudozhestvennykh i publitsisticheskikh praktikakh vtoroi poloviny XIX – pervoi chetverti XX veka) [Heptastilists: Konstantin Leontiev, His Interlocutors and Students (Ideas of Russian Conservatism in Literary, Artistic and Jour­nalistic Practices of the Second Half of the XIX – First Quarter of the XX Century)]. St. Petersburg: Pushkinsky Dom. [In Russian].

Korolkov, A. A. (1991). Prorochestva Konstantina Leontieva [The Pro­phecies of Konstantin Leontiev]. St. Petersburg: Izd-vo S.-Peterburg. un-ta. [In Russian].

Kozlov, A. S. (2017). Sovremennaia anglo-amerikanskaia istorio-grafiia o politike SSSR v 20–30-kh gg. kak proiavlenii "vizantizma" [Mod­ern Anglo-American Historiography on the Policy of the USSR in the 20-30s as a Manifestation of "Byzantism"]. In Epokha sotsialisticheskoi rekonstruktsii: idei, mify i programmy sotsial’nykh preobrazovany: sbornik nauchnykh trudov (pp. 40–48). Ekaterinburg: Izd-vo Ural. un-ta. [In Rus­sian].

Kremnev, G. B. (1995). Konstantin Leontiev i russkoe budushchee: k 100-letiiu so dnia smerti [Konstantin Leontiev and the Russian Future: to the 100th Anniversary of his Death]. In K. N. Leontiev: PRO ET CONTRA (Vol. 2, pp. 681–686). St. Petersburg: RKhGA. [In Russian].

Leontiev, K. N. (1996). Chem i kak liberalizm nash vreden [By What and How Our Liberalism is Harmful]. In Vostok, Rossiia i Slavianstvo (pp. 267–278). Moscow: Respublika. [In Russian].

Leontiev, K. N. (2005). Pis’ma otshel’nika. Nashe bolgarobesie [Let­ters of a Hermit. Our Bolgarobesie]. In Polnoe sobranie sochinenii i pisem v 12 tomakh [Complete Collection of Works and Letters: in 12 Volumes] (Vol. 7, book 1, pp. 539–545). St. Petersburg: Vladimir Dal. [In Russian].

Leontiev, K. N. (2005). Vizantizm i slavianstvo [Byzantism and Slavyanism]. In Polnoe sobranie sochinenii i pisem v 12 tomakh [Com­plete Collection of Works and Letters: in 12 Volumes] (Vol. 7, book 1, pp. 300–443). St. Petersburg: Vladimir Dal. (Original work published 1876). [In Russian].

Leontiev, K. N. (2007). Nad mogiloi Pazukhina [Over the Grave of Pazukhin]. In Polnoe sobranie sochinenii i pisem v 12 tomakh [N. Com­plete Collection of Works and Letters: in 12 Volumes] (Vol. 8, book 1, pp. 445–460). St. Petersburg: Vladimir Dal. [In Russian].

Leontiev, K. N. (2007). Plody natsional’nykh dvizhenii na pravoslavnom Vostoke [The Results of National Movements in the Orthodox East]. In Polnoe sobranie sochinenii i pisem v 12 tomakh [Leontiev K. N. Complete Collection of Works and Letters: in 12 Volumes] (Vol. 8, book 1, pp. 549–624). St. Petersburg: Vladimir Dal. [In Russian].

Leontiev, K. N. (2007). Sredny evropeets kak ideal i orudie vsemirnogo razrusheniia [The Average European as an Ideal and Instrument of World Destruction]. In Polnoe sobranie sochinenii i pisem v 12 tomakh [Complete Collection of Works and Letters: in 12 Volumes] (Vol. 8, book 1, pp. 159–233). St. Petersburg: Vladimir Dal. [In Russian].

Leontiev, K. N. (2007). Vladimir Solovyov protiv Danilevskogo [Vladimir Solovyov v. Danilevsky]. In Polnoe sobranie sochinenii i pisem v 12 tomakh [Complete Collection of Works and Letters: in 12 Volumes] (Vol. 8, book 1, pp. 316–417). St. Petersburg: Vladimir Dal. [In Russian].

Lewis, K. S. (2020). Prosto khristianstvo [Just Christianity]. In Lewis K. S. Khristianstvo (pp. 109–320). Moscow: AST. [In Russian].

Makovitsky, D. P. (1979). Yasnopolyanskie zapiski [Yasnopolyanskie zapiski]. In Literaturnoe nasledstvo. T. 90: U Tolstogo. 1904–1910: "Iasnopolianskie zapiski" D. P. Makovitskogo. Kn. 1: 1904–1905. Moscow: AN SSSR. In-t mirovoi lit. im. A. M. Gorkogo. [In Russian].

Theophan Zatvornik. (2009). Pravoslavie i nauka. Rukovodstvennaia kniga izrecheny i poucheny [Orthodoxy and Science. The Guiding Book of Sayings and Teachings]. Moscow: Danilov muzhskoi monastyr’. Danilovsky blagovestnik. [In Russian].

Tikhomirov, L. A. (1997). Russkie idealy i K. N. Leontiev [Russian Ideals and K. N. Leontiev]. In Kritika demokratii (pp. 505–516). Moscow: Izd-vo zhurnala "Moskva". [In Russian].

Trubetskoy, S. N. (1995). Razocharovannyi slavianofil [Disappointed Slavophile]. In K. N. Leontiev: PRO ET CONTRA (Vol. 1, pp. 123–159). St. Petersburg: RKhGA. [In Russian].

V. V. Rozanov i K. N. Leontiev: materialy neizdannoi knigi "Literaturnye izgnanniki", perepiska, neopublikovannye teksty, stat’i o K. N. Leontieve, kommentarii [V. V. Rozanov and K. N. Leontiev: Materials of the Unpub­lished Book "Literary Exiles", Correspondence, Unpublished Texts, Articles about K. N. Leontiev, Comments]. (2014). St. Petersburg: Rostok. [In Rus­sian].

2022-10-14