Плаха. 1917 – 2017: Сборник статей о русской идентичности

Белое и красное

Черняховский С. Ф.

< предыдущая часть
 | 
оглавление
 | 
следующая часть >

На советских развалинах

Не секрет, что украинский нацизм в России поддерживают и защищают те же люди, которые были в активе "перестройки" четверть века назад и которые сегодня пытаются обелить её преступления. Это всё те же "правозащитники", "псевдолибералы", "Эхо Москвы", "Новая газета", телеканал "Дождь" и т.д. Впрочем, родство тех, кто в России себя называет "либералами" и "правозащитниками", активистами гражданского общества" и "московской интеллигенцией", с нацистами на Украине и "Правым сектором" – особый вопрос, который требует отдельного изучения. А пока хотелось бы понять, как и почему порой складывается тот исходный тип неонациста, на который все они ориентированы.

Возьмём для примера самого радикального политика нынешней коричневой Украины. Дмитрий Ярош родился в 1971 году, и как считается – успел побывать и в пионерской организации, и в ВЛКСМ. А потом – вступил в "Народный Рух". А потом – стал одним из основателей и лидеров "Тризуба". А потом – образовал "Правый сектор".

Полным названием "Руха" было "Народний Рух України за перебудову" – "Народное движение Украины за перестройку". Это к вопросу о том, где искать корни современного украинского нацизма – в идеологии "перестройки", политике "перестройки" и "движении за перестройку".

Был пионером и комсомольцем. Стал бандеровцем и неонацистом...

Понятно, что в 1980-е годы членство и в пионерской, и в комсомольской организациях носило противоречивый характер. Зачисляли в них почти автоматически. Были там и искренние молодые коммунисты, и карьеристы, и просто конформисты – кто угодно. И те, кому всё было безразлично.

Но конформисты после разрушения СССР не вступали в радикальные политические организации, карьеристы шли служить новой власти, и те и другие – подавались либо в уголовники, либо в бизнес, как комсомольские секретари Ходорковский и Невзлин. Причём одно от другого часто мало отличалось. Поэтому Ярош, скорее всего, всё же был не из их когорты. Неизвестно, насколько твёрдые убеждения он имел в период СССР. Интересно другое: каким должен был стать активный комсомолец с внутренней потребностью во что-то верить и чему–то служить, если его настойчиво убеждали: всё, чему вас учили до сих пор, – неправильно. Компартия – преступная организация. СССР – тоталитарное государство, империя Зла. А путь, пройденный огромной страной, – это путь лжи, который ведёт в исторический тупик и должен закончиться катастрофой.

Если человеку и обществу объявляют всё это, у человека и общества есть три пути самоопределения.

1. Не согласиться и начать сопротивляться. Такие люди были и остаются, но это тяжело и сложно, особенно когда против тебя направлена вся машина информационного террора времён "перестройки" и начала 1990‑х.

2. Стать животным. То есть пьянеть от изобилия сортов колбасы, возможности поехать на третьеразрядный иностранный курорт и слушать радиостанцию "Эхо Москвы".

3. Приняв под давлением официальной пропаганды тезис о том, что до сих пор всё было порочно и преступно, но, сохраняя потребность в неких идеалах, искать новый путь. Пытаться понять, когда же твоя страна и общество свернули с правильного пути или, как минимум, где и когда была возможность альтернативы, от которой в силу каких-то обстоятельств общество отказалось.

Сначала этот процесс шёл в самой КПСС, при этом всё разнообразие внутрипартийных платформ конца 1980-х годов сводилось к разным мнениям о местонахождении той самой "точки трагической ошибки", которую когда-то совершили партия и страна.

"Демократическая платформа" считала, что ошибочен был выбор социалистической ориентации партии, и особенно – Октябрьская Революция.

"Платформа ЦК", сторонники Горбачёва, к 1991 году объявили в подготовленном ими "Проекте Программы КПСС", что ошибкой был "раскол между большевиками и меньшевиками".

Ленинградское "Движение коммунистической инициативы" основной ошибкой считало "реформы Косыгина 1965 года".

"Большевистская платформа" – ХХ съезд и политику Хрущева.

"Марксистская платформа" считала трагической ошибкой Х съезд, поражение "рабочей оппозиции" и запрет партийных фракций.

КПСС утонула в разговорах о прошлом и реальных или мнимых исторических ошибках – и забыла о будущем. Чем это в итоге закончилось, хорошо известно. Но вслед за ней утонуло и всё общество.

Когда было объявлено, что главная ошибка – существование самой партии большевиков и Октябрьская революция, определились ещё два противостоящих сектора. Один, взявший в 1991 году власть, утверждал, что хороша была Февральская революция и плоха Октябрьская. Другой, оказавшийся тогда в оппозиции, но застолбивший за собой существенное влияние во власти сегодня, утверждал, что всё зло было уже в Февральской революции и в свержении монархии. Есть и те, кто считает, что порочна была и отмена крепостного права. И такие, которые полагают порочными реформы Петра. И даже те, кто считает злом принятие христианства, – но это уже экзотика.

Вполне естественно, что официальное отречение от Октябрьской революции и Советской власти неизбежно ведёт к осуждению Красных, а значит, к прославлению Белых, отречение же от революции как таковой – к прославлению дореволюционных порядков, монархии и самодержавия. Кончится это для России, возможно, тем же самым, чем кончилось для КПСС, но сейчас речь идёт о другом. Подобное самоопределение в альтернативах, существовавших в прошлом, естественно и предсказуемо для России. Но не для Украины, Грузии или любой другой республики СССР. Формула "Советы плохи, царь и белые хороши" может оказаться привлекательна для разочаровавшегося российского комсомольца, но абсолютно чужда для разочаровавшегося комсомольца украинского, грузинского, латышского или казахского и т.д. Потому что если для кого-то в России русские цари и Колчак с Деникиным и могут представлять "несбывшееся желаемое альтернативное", то для ищущих альтернативу большевикам в республиках СССР они уж точно такой альтернативой быть не могут.

Красный – он красен, а Белый – он бел

Скандалы вокруг памятников советским воинам-освободителям уходят корнями в так называемую новейшую историю России. И поскольку России не удалось отстоять свою позицию в этом вопросе, они будут иметь и более отдалённые последствия. Проблема возникла на волне политической истерии конца 80-х годов. Именно тогда, и вовсе не из Прибалтики, Грузии и Украины, а из Москвы пошла волна истерических криков о "секретных протоколах" к пакту Молотова-Риббентропа, об СССР как оккупанте Прибалтики и Восточной Европы, о необходимости "покаяния". Тогдашняя союзная власть практически поощряла эту истерию, а люди, ставшие позже "новой российской властью", инициировали и раскручивали эту истерику. Было создано новое пропагандистское направление – "десоветизация", которое возглавили профессора Афанасьев, Пивоваров и Зубов.

Именно в Москве, а не в Прибалтике или на Украине в 1990 году начали устранять наименования, напоминавшие о советском периоде, а в 1991-м – сносить памятники советской эпохи. Истоки нынешней фашистской власти на Украине и в Прибалтике – в той самой "демократической России". И не только в её "демократической", но и в её "патриотической" составляющей.

В 1990-е годы этот разрыв демонстрировался властью явно, открыто и ежечасно. Но власть была достаточно слаба и не могла в полной мере навязать свою волю обществу. Слабея с каждым годом, она уступала в этом вопросе. Если в 1992 году власть ещё пыталась просто игнорировать День Победы, то в 1996-м она вынуждена была, заигрывая с голосами ветеранов, признать статус Знамени Победы, приравняв его к государственному знамени. Тогда, во второй половине 1990-х, ей было уже не до культурной экспансии своих ценностей – приходилось ногтями цепляться за своё положение, каждый момент рискуя рухнуть. И шаг за шагом униженное Горбачёвым советское социокультурное начало поднималось и всё твёрже ощущало себя в противостоянии деградирующей действительности.

Поэтому новая власть, укрепляясь в 2000-е годы, вынуждена была предложить в принятии государственных символов абсурдный компромисс герба, гимна и знамени. При всей нелепости этого сочетания оно как минимум претендовало на то, чтобы обозначить равноправие разных периодов отечественной истории. Однако уже в то время можно было предположить, что условия компромисса не будут сохранены в неприкосновенности. Сделав государственным флагом знамя белогвардейцев, а знаменем Вооружённых Сил – знамя разгромившей их Советской Власти, нынешняя власть заложила в своей политике и своих ценностях основы будущего противостояния, на деле склоняясь не к объединению периодов, а к постепенному возвышению деятелей белой контрреволюции.

Сначала власть раскрасила Красное Знамя Вооружённых Сил древнерусскими лубочными узорами и четырёхглавым орлом с восемью карикатурными звёздами, затем стала перевозить в Россию останки деятелей контрреволюции и представителей монархии. Если речь шла о своеобразном "примирении", надо было бы ещё вернуть в Россию прах Льва Троцкого и похоронить его рядом со Сталиным. Без этого крен в сторону монархизма и контрреволюции становился слишком явным.

Но если Россия показывала пример в уничижении памяти о советском периоде, с какой стати она рассчитывала, что возымеют действие её протесты против такого же надругательства над памятью советского периода со стороны эстонских фашистов? Если в Москве у метро "Сокол" стоит памятный знак русским эсэсовцам, оберегаемый московской милицией, – почему Россия возмущается маршами в Эстонии эстонских эсесовцев? И если Россия, на словах шумно протестуя против прибалтийского варварства, на деле даже пальцем не пошевелила, чтобы защитить память советских солдат, разве это не обречено было быть сигналом польским и западноукраинским фашистам сносить всё, что напоминает о советском периоде?

Взаимоотношение белых и красных в истории России ХХ века – тема отдельная и больная. Если православные патриоты одобряют и призывают к замене советских памятников на православно-церковные, то, во-первых, о каком союзе красных и белых может идти речь? И, во-вторых, если Россия подвергает анафеме Красное – почему она ждёт, что это Красное будут пестовать её соседи?

Кстати, официально война 1941-1945 годов называется Великой Отечественной войной советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Современная Эстония свой советский период рассматривает как период её оккупации и наследником СССР себя ни в коем случае не считает. Те, кто не принимал в Эстонии советскую власть, шли в СС. Именно их наследниками считают себя правители нынешней Эстонии. Так почему они должны хранить память о Советских победах?

Собственно, в 1940-е годы в Эстонии шла гражданская война между "красными" эстонцами и "белыми". Первые были в советской армии, вторые были в СС. С этой точки зрения те эстонцы, которые служили в СС и воевали с Советской армией, по большому счёту ничем не отличаются от тех русских, которые в Гражданскую воевали в Белой Армии против Красной. "Бронзовый солдат" ваялся, как известно, с эстонца – воина Советской армии. Отсюда для белых (они же – коричневые) эстонцев он никакой не "Воин-Освободитель", а "Красный".

Точно также для "белой", т. е. несоциалистической Польши, памятники советским воинам, как и памятники польским коммунистам, – это памятники "красным", а для львовских "западенцев", составлявших сначала основу петлюровских бандитов, а позже шедших в УНА-УНСО, это тем более никакие не памятники освободителям, а памятники красным.

В чём можно их упрекать? В том, что они сами не красные? Так и в России власть не красная. Не России, а им приходится удивляться: вроде бы, в России красных прогнали, Советскую власть свергли, да и их на то подтолкнули, а теперь обижаются, что соседи ликвидируют память о них. Сами памятники всяким Красным Конникам переносят, города красных имён лишают, белых генералов чествуют, а им, невинно пострадавшим малым народам, не позволяют.

И в результате стоит Россия в нелепом положении – действительно, почему, если люди воевали против красных в России, то уже почти герои, а если в Прибалтике или на Западенщине, то, понимаешь ли, их и не вспомни. А кто собственно победил 9 мая? Вообще-то советский народ. А кого? Немецко-фашистских захватчиков. А какая страна победила? Советский Союз. Чью победу 9 мая празднуют в России под трёхцветными власовскими флагами? Советской Армии и Советского народа или РОА?

Прав был Виталий Третьяков, когда писал, что демонтаж Бронзового Солдата в Таллине стал возможен тогда, когда его сдали в Москве.

России и российской власти рано или поздно придётся определяться со своим отношением к советскому периоду. Нельзя чествовать память белых генералов у себя и требовать, чтобы соседи не чествовали своих белых (коричневых). Нельзя сносить советские памятники, упразднять советские названия в стране – и надеяться, что протесты против таких же действий за её пределами будут воспринимать всерьёз. Нельзя унижать советский период в России – и ждать, что его, а также Россию этого периода будут уважать в остальном мире.

Иллюзия "национальных интересов"

При всей расхожести термина "национальный интерес" он, как и другие широко употребляемые термины, обнаруживает смысловую неопределённость. Возможно, именно это и делает его столь удобным, ибо помогает уходить от чётких определений того, что именно имеется в виду. Неопределённость его как минимум двояка. С одной стороны, чей именно это интерес? А с другой, по поводу чего интерес? Это интерес, объединяющий уже сложившуюся широкую общность, нацию, как бы мы её ни определяли? Или это интерес по поводу национального становления, возникновения нации, то есть ещё не существующей общности?

Как только мы ставим эти вопросы, мы волей-неволей вынуждены обращаться к тем или иным примерам использования термина. И тогда вдруг оказывается, что речь идёт не столько о неком объединяющем интересе, сколько об интересе разъединяющем. Одинаково ли употребление этого понятия в риторике Великой Французской революции и в риторике лидеров Соединённых Штатов нашего столетия? Общность в употреблении есть. Но она заключается именно в разъединении, в противопоставлении "национального интереса" каким-то другим интересам.

В первом случае подразумевается, что в число субъектов этого интереса не включаются известные реакционные сословия: "нация" противостоит более узким группам. Возглас "Да здравствует нация!" означал не отрицание "Долой иные нации". Он означал "Долой аристократов!" с известным продолжением "Ca ira! Les aristocrates à la lanterne..." Во втором случае он означал декларацию "Здесь интересы НАШЕЙ нации, НАШЕЙ страны!" и подразумевал продолжение – "... и вам здесь делать нечего!" При всех различиях в ответе на вопрос, о чьих интересах шла речь, понятие "национальный интерес" означало отрицание некого иного интереса. То же самое характерно и для сопоставимых понятий "интересы государства" – "общественные интересы", "интересы государства" предполагают такое же разделение по двум признакам: "Интересы нашего, а не вашего государства", "Интересы государства, а не гражданского общества, отдельных граждан, отдельного региона и т.д.", "общественные интересы, а не частные и не личные". Разница между терминами заключается не в том, интерес какого именно субъекта утверждается, а в том, интерес какого субъекта отрицается, т.е. все эти термины – потенциально парные, и лишь свойственная политическому языку двусмысленность требует умалчивать о второй половине фразы, которая читается партиципантом и упускается из вида массовкой, создавая иллюзию единства для тех, кого в данный момент политическому субъекту необходимо мобилизовать в противопоставление противнику. Но как только головы французских аристократов слетели с плеч, потребовалось противопоставить эту нацию другим, ещё не оформившимся нациям, чтобы восстановить единство.

Поэтому мы вновь возвращаемся к прежним вопросам: кто выступает национальным субъектом и что собственно мы считаем нацией? Это общность этноса, крови и культуры или это общность образа жизни, вытекающего из экономического интереса? Собственно мы должны выбрать, принимаем ли мы германскую концепцию нации: немцы – это те, в чьих жилах течёт германская кровь, – или же франко-американскую: французы – это те, кто живёт во Франции, а американцы – те, кто живёт в Америке. Последнее, кстати, в основном совпадает с известным сталинским определением: нация как общность историко-культурная, территориальная, государственно-политическая, экономическая. Последнее определение можно рассматривать и как единство социально-экономического, культурного и геополитического факторов, вынося за скобки конфессиональный, рассматривая его лишь как элемент культурного.

Отсюда источник межнациональных и межгосударственных коллизий в международной политике – в конечном счёте, борьба за ресурсы. Что, впрочем, не исключает коллизий, связанных с защитой целостности смысловых полей в тех случаях, когда они исторически обладают особым значением для наций и государств, т.е. когда мы имеем дело с историческими общностями, удерживаемыми этими полями. С последним мы в большинстве случаев встречаемся, когда речь идёт о полиэтнических нациях.

Поэтому в большинстве случаев термин "национальный интерес" помогает оформить или затушевать иные, более определённые интересы: борьбу третьего сословия против первых двух, экспансию германского капитала в первой половине двадцатого столетия или просто господство имущих классов.

Конечно же, современное обращение к идее "национального интереса" глубоко рационально. Вопрос в том, для кого оно рационально. Те или иные субъекты, выдвигая этот лозунг, безусловно, преследуют реальные, а не мифическо-этнические интересы. Вопрос в том, чьи интересы отстаиваются, а чьи – отвергаются. При этом некие интересы могут быть противоположны интересам того государства, которое они разрушают, но для тех групп, которые его разрушают, это "правильное" понимание своих интересов. Российская элитарная интеллигенция 1990-1991 годов абсолютно правильно понимала, что надо делать выбор – мобилизационный рывок страны в постиндустриальное общество ХХI века, за который надо было заплатить известным отказом от комфортных условий и своего исключительного положения, – или разрушение государства и сохранение своей исключительности. С точки зрения собственных интересов группа статусной интеллигенции сделала правильный выбор, заплатив государством за свою элитарность и бесконтрольность. Другой вопрос, что ради этого она предала свой класс – интеллигенцию в целом, которая стала главной жертвой известных политических и экономических авантюр, о чём в сборнике "Перелом" подробно говорил Александр Щипков в статье "Смерть интеллигенции".

И применительно к современной российской ситуации понятие национального интереса действительно имеет смысл, близкий тому, который существовал в период борьбы третьего сословия с аристократией. Действительно, должны ли мы придерживаться известных мифологем, согласно которым в СССР было 15 наций, оформленных в союзные республики, в этом случае действительно имеющих право на самоопределение вплоть до отделения? А также было известное количество народностей, оформленных в автономные республики, автономные области, национальные округа и т.п., не имеющие этого права на отделение. Должны ли мы считать, что в Татарстане проживали татары, в Казахстане – казахи, а русские были сосредоточены в России? Что каждая союзная республика представляла единство людей, объединяемых исторической территорией, языком, культурой и особой экономикой?

Или правильнее считать, что за период существования союзного государства сложилась идентификация подавляющего большинства живущих в нём именно с единой территорией, единой историей, общим языком межнационального общения, единым государственным субъектом и единой экономикой? А если это так, может быть, пора задаться вопросом, не возникла ли в стране новая нация? Условно говоря, "советская нация" – не в смысле "нации сторонников советской власти", а в смысле единой нации, образующей народ страны под названием Советский Союз? Разумеется, признание этого факта не отрицает и того, что часть исторических этносов не полностью интегрировалась в эту нацию, сама она тоже, безусловно, была полиэтнической. Но ведь и "россияне" – полиэтническая нация (или пока протонация), равно как и американцы.

Если так, разве не имела и не имеет ли советская нация также право на самоопределение – право иметь собственное государство в границах своего исторического проживания, в границах СССР, разумеется, предоставив при этом не ассимилировавшимся этносам нормальную культурно-национальную автономию? Подчёркиваю, речь идёт не об отрицании права наций на самоопределение, а о его признании и утверждении, но применительно к реальной нации, а не к мифическим. И не стоит ли перед нами проблема осознания интересов советского национального единства? Имея в виду их противопоставление, с одной стороны, современным "первым сословиям", с другой – этнократическим режимам, а с третьей – национальным интересам государств, заинтересованных в том, чтобы единого государства на территории СССР не существовало и в мире не появилась бы технотронная сверхдержава.

В данном случае этот вопрос ставится не в политико-идеологическом, а именно в научно-теоретическом плане. Ведь именно старые мифологемы о 15 нациях дали видимость легитимности разделу Союза региональными элитами. Раздел вырос не столько из отрицания старых мифов, сколько из следования им. Но если их действительно отрицать, оказывается, что обоснования разделу страны не существует.

И здесь мы должны решить для себя, пусть даже не вдаваясь в спор по данной гипотезе, а можем ли мы говорить о более или менее единой отечественной нации? Являются ли одной нацией те, кто идентифицирует себя с территорией СССР, и те, кто идентифицирует себя с территорией России? Являются ли одной нацией те, кто считает февраль 1917-го крушением, и те, кто считает таковым октябрь, и те, кто считает последний началом новой мировой эры? Те, для кого трёхцветный флаг – символ демократии, а красный – символ тоталитаризма, и те, для кого красный – символ свободы и мечты, а трёхцветный – флаг армии Власова, то есть символ предательства и фашизма? Те, кто считает себя гражданами СССР, и те, кто считает себя гражданами России? Те, для кого рынок – условие цивилизованной экономики, и те, для кого он варварство? Те, кто выиграл от политики последних лет, и те, кто проиграл?

В Соединённых Штатах демократ уважает президента-республиканца, ведь последний, став президентом, становится символом нации, а не партии. Президент-коммунист и президент-демократ в России никогда не окажутся равно почитаемыми: они тоже не символы партий, каждый из них символ своей нации, своего государства. На этом фоне призывы к национальному примирению понятны, но они базируются на ложной посылке о том, что мы имеем дело с расколом нации – на самом деле мы имеем дело с разными нациями, разными странами, существующими одна под властью другой на частично совпадающей территории. Можно, исходя из самых благих пожеланий, звать к их примирению, можно в течение какого-то времени удерживать их от прямой силовой конфронтации. Но нельзя их примирить. У них разные национальные интересы: кровь и ненависть разделяет их, каким бы парламентским регламентом они ни прикрывались.

На этом относительно частном, хотя и глобальном для современников примере мы можем видеть, что различение "законных национальных интересов" и "незаконных национальных притязаний" более чем условно. Мы о каком законе говорим? Если о законе юридическом, законе как составной части права, то законным является то, что провозглашается государством. Тогда любая аннексия законна, если есть более или менее квалифицированные юристы, не говоря о ситуациях, подобных юридически абсолютно законному "воссоединению Ирака и Кувейта" или абсолютно незаконным Беловежским соглашениям. Кто в 1991 году представлял закон в Литовской ССР – Бичкаускас или Ландсбергис? Почему считается, что нацию представлял второй, а не первый? Или мы говорим о законе, имея в виду нормы международного права? Но что стало с Потсдамскими и Ялтинскими соглашениями? Соответствует ли нормам международного права агрессия западных стран в Югославии, Ираке, Ливии, на Украине?

Национальные интересы ограничивают не законы и не нравственные императивы. Их ограничивают балансы силы. Другое дело, что сила не сводится к количеству танков, ракет и спецназовцев, но это уже вопрос о том, что есть сила. И сила, конечно, состоит и из экономики, и из владения политическими технологиями, и из нравственного состояния наций. С учётом этих факторов "национальные интересы" тех или иных субъектов ограничивает потенциал тех элитных групп и экономических кланов, которые используют данное понятие в тех или иных целях.

Тупики патриотизма

Все 1990-е годы оппозиция, принявшая на себя обязанность предложить альтернативу катастрофической политике того времени, билась над тем, чтобы в национальную повестку дня был поставлен вопрос о патриотизме. Главным обвинением, выдвигаемым ею против власти, была непатриотичность последней, а главным требованием – требование "патриотической политики".

Тогда, двадцать лет назад, сама обстановка государственной катастрофы, разрушения государственных структур и раздела СССР, национального унижения страны формировали на эмоциональном уровне общественный запрос на реабилитацию патриотизма. И оппозиция победила. Она заставила власть говорить на патриотическом языке, заставила декларировать патриотизм и даже признать необходимость воспитания патриотического сознания. В общем-то, это хорошо. Однако в значительной степени – бессмысленно. Оказалось, что проводить родственный политический курс можно как под рыночную риторику, так и под риторику патриотизма. Только во втором случае политический дизайн и нормы правления становятся примитивнее, отношение к той же оппозиции жёстче, а используемые приёмы – авторитарнее.

Вообще-то, патриотизм – это хорошо. Это замечательно. Более того, это нормально, как и любовь к матери. Потому что быть патриотом – значит одно: любить свою страну. Но только оказалось, что это ровным счётом ничего не значит. Потому что любовь, то есть искреннее и глубокое желание добра кому-то или чему-то, вовсе не означает, что любящий знает, в чём это добро заключается. Один, в силу своей любви, скажет, что благо страны – идти на Запад, другой – что оно в жёстком изоляционизме. Один скажет, что добро в демократии, другой – что оно в порядке. Один скажет, что благо России – возродить социализм. Другой – что оно в утверждении рыночной экономики. И все они могут быть субъективно честны, даже в том случае, когда объективно будут нести стране страдания.

Проблема в том, что патриотизм, по сути, не является идеологией. Последняя по определению должна выполнять функции познания, ориентации и оправдания действия. Она рисует лучший образ мира, при этом она всегда рисует его в интересах тех или иных социально-классовых групп. Таким образом, она признаёт мир несовершенным и принимает вызов, согласившись на построение нового мира. Единственная идеология, минимально ориентированная на социальное преобразование, – консерватизм. Однако даже в своём раннем, бьёрковском варианте, он не отрицает развитие, а предлагает его минимизацию.

Патриотизм лишён функций идеологии, поскольку базируется не на рациональном, а на эмоциональном начале. Он является чувством любви к своей стране, чувством, вполне исторически обоснованным и устоявшимся. Однако он не даёт ответа на вопрос, что именно подлежит любви и защите. Любовь к стране, понятная как чувство, сама по себе не выполняет познавательную функцию, она может её лишь стимулировать.

Страна, её культура, традиции и обычаи – в этом чувстве всё это предстаёт как единое и самодостаточное начало. В этом смысле патриотизм предполагает защиту того, что есть, и оказывается отчасти родственным консерватизму. Но если консерватизм предлагает свой ответ на вопрос "что именно надо улучшить?", пусть и проявляя в этом осторожность, и защищает в основных чертах статус-кво, он отражает интересы групп и слоёв, которые этот статус-кво устраивает. То есть применяет всю ту же логику разделения, выделяя того, чьи интересы как бы "совпадают" с общими, и того, чьи интересы предстают частными. Патриотизм же предполагает, что любят не за что-то, а по факту существования, что страну надо любить по факту того, что это твоя страна, государство – потому, что это твоё государство. Однако образы страны, взятые из разных эпох, различны. Патриотизм встаёт перед выбором: либо любить всё, что объединяет эти образы, либо выбрать, какой образ признаётся достойным любви, а какой – нет.

Выдвинув доктрину патриотизма, не наполненного классовым, проектным содержанием, коммунисты в 1990-е годы защитили и реабилитировали это чувство. Но чувство слепо по определению, и они замостили, подготовили почву для того, что можно определить как "беспроектный патриотизм" последнего пятнадцатилетия – подготовили общество к принятию идеи укрепления государства, но забыли объяснить, чьё это должно быть государство, и сами направили избирателей под знамена "Единой России".

В первом случае патриотизм утрачивает целеполагающее начало, не может выполнять функцию ориентации. Если в стране борются разные силы, воодушевляющие себя разными идеологическими образами, патриотизм оказывается вне этой борьбы. Если политический субъект признаёт, что ему всё равно, идёт ли речь о России Самодержавной или России Советской, он не может участвовать в борьбе их сторонников. В этом случае любовь к стране оборачивается безразличием к её конкретной судьбе. И это лишь осложняет выбор людей, которые, в конечном счёте, ведут борьбу именно за свою страну, за то её будущее, которое они считают лучшим исходя из своих идеологических предпочтений. Если патриотизм ориентирует субъект на защиту такой ценности, как сильная страна, он либо не может сказать, в чём видит её силу, либо должен уйти от ответа на вопрос, кто будет хозяином в этой сильной стране. Принятие такой ценности, как сильное государство, само по себе тоже не отвечает на вопрос, каким оно будет и инструментом в чьих руках станет.

Что делать патриоту, наблюдая схватку противоборствующих сторон в своей стране?

Патриотизм должен сказать, любовью к какому образу своей Родины он является. Он должен признать верховенство одной из идеологий не только над противостоящей ей, но и над собой. Патриотизм не может быть любовью к стране вообще, он может быть любовью лишь к некому образу страны, то есть обретает смысл только в рамках некой идеологии.

Отсюда следует вывод, что патриотизм в принципе не может выполнять роль идеологии. В той степени, в какой патриотизм принимает сторону какой-либо силы, он обрекает её на интеллектуальное бессилие, поскольку способен предложить обществу лишь те образы, с которыми окажутся согласны все, и не способен объяснить, что эта сила предлагает особенного, отличного от других, а потому не сможет получить социальной поддержки. Когда такой силе удаётся увлечь за собой общество пафосом абстрактного патриотизма, любая другая, оппозиционная политическая сила, представив тот же патриотизм более выпукло, легко перехватит народные симпатии. Так произошло в 1996 году в ситуации с А. Лебедем, так произошло в 1999 году в ситуации с движением "Единство".

Противопоставление либерализма патриотизму – достаточно типичное проявление плоской ментальности определённой части недорефлексирующей интеллигенции. В прошлом революционеры критиковали либерализм за непоследовательность в борьбе с авторитаризмом, за мягкотелость в отстаивании интересов демократии. Это было понятно. Понятно, когда коммунисты критиковали буржуазную политику с позиций социалистических. Но что значит критиковать либеральное правительство с патриотических позиций? Что значит вообще критиковать идеологию с позиций чувства? Тезис, что либеральная идеология не выражает интересов пролетариата, – понятен. Но что означает утверждение, что либерализм не выражает интересов России? Идеологии вообще не выражают интересов стран, они выражают интересы классов. Говорить, что либерализм не выражает интересы России – значит говорить, что он в принципе не для России, что общеисторические закономерности здесь не действуют и классовой борьбы быть не может, а тогда по той же причине – и коммунизм не для России.

Однако в этом случае следует признать, что патриотизм в результате помещения своего идеала в прошлое начинает выступать в принципе противником исторического прогресса. Переориентация на защиту традиции, сильного государства, нерасчленённого общества, союз с церковью, национализм и антисемитизм вынуждают фиксировать такую тенденцию. Отказываясь от прогрессистской роли, современный патриотизм лишается креативно-созидательных ресурсов как источников новых сил, средств, запасов творческой энергии личности (социальных, познавательных, деятельностных).

Важно и другое. Формулируя докапиталистический идеал, входя на почве борьбы с буржуазным прогрессом в союз с силами, ставящими традицию выше него, патриотизм демонстрирует принципиальное неприятие идеи прогресса как такового, отказывается от претензии на роль носителя варианта прогресса, альтернативного буржуазному. Он оставляет за либерализмом роль единственной прогрессистской идеологии, а за капитализмом – единственного варианта прогресса.

Патриотизм как чувство любви к своей Родине – замечательная вещь. Но там, где он претендует на роль целеполагания, он становится непроходимой ловушкой, капканом политики. Он ведёт в тупик политическое действие, лишая его реального осмысленного содержания, как любое чувство, пытающееся подменить собой разум. Патриотизм не умеет определять, в чём реальное благо того, кого решили облагодетельствовать своей любовью. Патриотизм не видит реальной борьбы противоборствующих сил, не видит, какая сторона несёт реальное благо, а какая ему объективно противодействует. Патриотизм абсолютизирует объект своей любви и не видит его противоречивости, не видит, где его прошлое и где будущее.

В результате, купаясь в себе, в своих образах, которые в первую очередь всегда есть образы прошлого – просто потому, что оно уже успело их сформировать, – он оказывается противником любого нового будущего, любого развития того, что он надеется облагодетельствовать. И в результате в своём чистом, неотрефлексированном виде патриотизм не способен ни познавать реальность, ни предлагать цели реального действия.

Сталкиваясь с неустраивающими его вариантами прогресса патриотизм, вместо того чтобы предложить альтернативные им варианты, отказывается от прогресса как такового, выступая на стороне всего отжившего и заскорузлого в собственной истории, перечёркивает и отрицает её действительные достижения.

Образы страны разных эпох – это разные образы. Патриотизм встаёт перед выбором: либо любить всё, что объединяет эти образы, либо выбрать, какой образ признаётся достойным любви, а какой нет. Речь идёт о том, что сам по себе патриотизм для политики недостаточен. Нет такой идеологии "патриотизм", как нет идеологии "любовь к Родине". В мире есть четыре основные идеологии: либерализм, консерватизм, коммунизм (социализм) и национализм. И говоря о своей приверженности патриотизму, о своей любви к Родине, человек открыто и сознательно либо неявно и неосознанно должен нарисовать тот образ Блага для своей страны, который он избирает.

Другой вопрос, что в большинстве случаев, избирая такие идеологии, как коммунизм или либерализм, актор, за определённым исключением, говорит об этом прямо. Избирая консерватизм или национализм в большинстве случаев, в силу некоей стеснительности он предпочтёт скрыть свой идеологический выбор и назвать себя "патриотом", – но мало ли кто как себя называет, важно, какие ценности и модели он отстаивает.

В известном смысле "патриот" – это имя-маскировка. В начале 1990-х годов многие лидеры и активисты коммунистического движения, стесняясь сказать "Мы – коммунисты" и полагая, что это имя утратило популярность, лукаво говорили "Мы – патриоты". Правда, надо признать, что, втайне считая себя коммунистами, они таковыми на деле никогда и не были.

Недавно, когда стало непопулярным называться либералом, многие из последних, включая Чубайса, тоже начали называть себя патриотами. Неловко называть себя националистом – и человек тоже стыдливо говорит: "я – патриот". Да, в большинстве случаев, человек, называющий себя патриотом, скажет, что он – сторонник сильного государства, суверенитета страны, сохранения и укрепления исторических традиций. Но, сказав это, в большинстве случаев он оставит в стороне все конкретные моменты, а именно ответ на вопросы: сильное государство – это государство, которым кто управляет? кто распоряжается этой силой? оно сильно в чём – в подавлении подданных или в защите своих граждан? оно подконтрольно обществу, или общество подконтрольно ему? чьё это государство: богатых, бедных, всех вместе (чего на деле не бывает, но патриотами пропагандируется), самих государственных чиновников?

Суверенитет страны – это замечательно. Но что это значит? Что данная страна независима в международных отношениях и сама определяет свою внутреннюю и внешнюю политику. Но она их определяет в чьих интересах?

Сохранение и развитие исторических традиций – тоже замечательно. Но традиции бывают разные. Была на Руси такая традиция – крепостное право. Патриот должен её сохранять и приумножать? Была ещё традиция битья кнутом и вырывания ноздрей. Так кого надо считать патриотом: того, кто сохраняет такие традиции, или того, кто хочет от них отказаться? Испытываю некую неловкость за обращение к хрестоматийным примерам, но была традиция самодержавного правления и была традиция восстаний и народных войн против самодержавия. Какой должен следовать патриот? Был Аракчеев и были декабристы, были черносотенцы и были революционеры... Были традиции русского западничества и славянофильства, была традиция либерализма и традиция народничества – список бесконечен.

Разумеется, человек, объявляющий себя "чистым патриотом", скорее всего, скажет, что он сторонник всех лучших традиций, всего истинно народного и противник всего худшего. Но тут же встанет вопрос о том, что есть лучшее, а что – худшее. Ципко тоже объявит, что он за все хорошее и против всего плохого, но вряд ли они с Прохановым сойдутся в трактовке этого хорошего.

В результате получается, что всё, что может в своём самоопределении сказать "чистый патриот", оказывается определением через неопределённость и вызывает больше вопросов, чем даёт ответов. Каждый имеет полное право на свою позицию. Но тогда он должен признать, что право на свою позицию имеет и тот, кто скажет, что настоящий патриот – это тот, кто выступает за следование традиции революционного движения в России, традиции декабристов, народовольцев и большевиков, кто выступает за свободную страну и народную власть, т. е. демократию, тот, кто чтит память жертв борьбы с царизмом и крепостничеством, кто поклоняется героям Красной гвардии и Гражданской войны, своей грудью заслонивших дорогу белым полкам на Москву, Петроград и топивших белых в Чёрном море.

А ещё есть те, кто скажет о своём поклонении эсерам, взрывавшим и одних и других, Махно, воевавшему с обоими и т.д. Тогда либо надо признать, что все они патриоты и что заявлять о своём патриотизме – значит лишь затуманивать свою позицию. Либо заявить, что один патриотизм – истинный, а другой – ложный. И то, и то есть бессмысленный тупик. Поэтому я и говорю: давайте перестанем путать себя и общество, давайте не кричать наперебой "Я – патриот!", а давайте честно говорить: "Я консерватор и клерикал, я – либерал, я –– коммунист-ленинец", "я – за частную собственность и власть богатых над бедными, я – за общественную собственность и власть трудящихся, я –– за крепостное право, православие, самодержавие и народность" –– ну, и так далее.

Когда мы говорим о сохранении русской идентичности, мы что имеем в виду? Жизнь по обычаям и традициям русского народа? Мы уже видели, что они могут быть противоположными. Был обычай смирения. Был обычай бунта. Может быть, это служение интересам народа? Тогда какой части? Имущей или неимущей? Владеющей собственностью или нанимающейся к собственнику? Или это значит служить гармоничному соединению этих интересов? Пока что разговоры о патриархальном почвенническом единстве одних с другими всегда заканчивались гражданскими войнами, восстаниями или их кровавыми подавлениями. В нашей конкретной современной истории правление всенародного президента Ельцина началось с того, что одна часть народа при помощи государства ограбила другую.

Можно говорить о сохранении русских побед и гордости за них. Тоже замечательно. Были, были великие и славные победы, которые не только возвеличивали страну, но спасали и её, и её соседей от страшных угроз, в том числе "цивилизационных". Но как мы отнесём к числу тех побед, которыми пристало гордиться, подавление крестьянских восстаний, расправу со сторонниками Булавина, Разина и Пугачёва, с декабристами, подавление революций в Италии, Венгрии, восстановление монархии Бурбонов во Франции, расправу с постоянно восстававшими поляками?

Носителей собственно "дореволюционной" идентификации в стране очень мало. Регулярно проводимые социологами опросы дают следующую картину. Примерно треть населения (34%) на вопрос об их поведении, случись Октябрьская Революция сегодня, отвечают, что в том или ином виде поддержали бы большевиков. Лишь 7% заявляет, что выступили бы против них. Остальные либо предпочли бы переждать, либо не могут определить своего отношения, часть уехала бы за границу.

Мы видим, что сознательных антибольшевиков, союзников бывшего консультанта отдела социалистических стран ЦК КПСС Александра Ципко – ничтожно мало.

Как показывают опросы, из доверяющих сегодня президенту Путину примерно 60% положительно оценивают роль Ленина в истории. Та же цифра относится и ко всему населению.

Ни национал-консерваторы, ни власть не могут предложить план строительства. Не могут предложить образ страны новой, постиндустриальной эпохи, Проект XXI века. Не могут, потому что их надежды и мечты – в образах прошлого. Прошлого, созерцание которого может давать благость, но не несёт в себе силы созидания.

Патриотизм прошлого и патриотизм будущего

Государственно-политическая реабилитация патриотизма началась с артикуляции его в предвыборной статье Путина в избирательной кампании 2000 года в качестве одного из стержневых компонентов провозглашаемой политики. Сегодня воспитание патриотизма провозглашается задачей официальной государственной политики, создаются адресные программы и специальные государственные структуры.

При этом можно выделить разные формы понимания патриотизма. Патриотизм как национализм – неприятие и высокомерие ко всему "инородному". Патриотизм как шовинизм и ощущение априорного превосходства над остальными странами. Патриотизм как верноподданничество и готовность всегда служить власти, признавая её изначальным и высшим сувереном.

При этом по сути патриотизм всё же нечто другое: гражданственность и ответственность. Как звучало у Аркадия Островского: "Либо ты паразит жизни своей. Либо патриот Отечества своего".

Точно также могут быть патриотизм красный и патриотизм белый – потому что тогда, 95 лет назад, в общем-то, и красные, и белые сражались за то, что считали благом для своей страны: одни – за Святую Русь, православие и русского царя, другие – за советскую власть и свободу людей труда. Одни – за Великое Прошлое, другие – за Великое Будущее. И это расхождение не случайно. Не только с точки зрения представления интересов разных классов и выражения разных идеологий, но и с точки зрения того, что патриотизм действительно может быть Патриотизмом Прошлого (что не обязательно означает – ушедшего) и Патриотизмом Будущего. Один будет объединять тех, кто гордится прошлым, другой – тех, кто претендует на создание будущего.

Попытка создавать будущее без уважения к прошлому и опоры на него всегда окажется лишь разрушением, особенно если при этом не имеешь видения будущего, как это было с "реформаторами" начала 1990-х. Попытка законсервировать прошлое и жить в самогипнозе прошлого величия ведёт к отторжению от жизни и политическому и историческому поражению, как это было с теми же "белыми" сто лет назад.

И если ставится политическая задача воспитания патриотизма, тем более понимаемого как гражданская ответственность за судьбу Родины, то Путин абсолютно прав, артикулируя именно такое понимание – его не может быть без гордости за прошлое. Но этой гордости мало. 80% граждан гордится сегодня историей страны, то есть её прошлым. И 52% стыдится сегодняшнего. Правда, 10 лет назад 80% стыдились сегодняшнего – и 72 % гордились прошлым.

В 2010 году 48% говорили, что видят патриотизм в почитании традиций, 19% – в праздновании исторических дат и юбилеев, 9% – в членстве в патриотических организациях, 14% – в голосовании на выборах за патриотические партии, 13% – в разговорах на патриотические темы, и только 26% – в работе с полной отдачей. Правда, 46% при этом видят патриотизм в укреплении семьи и воспитании детей, что, впрочем, не противоречит всему остальному. В полной мере деятельным здесь является понимание лишь 26-ти процентов – полноценная работа. Правда, в формулировке ответа не говорилось, во имя чего. Поскольку полноценно можно работать и просто на себя. Но этот ответ всё же предполагал некое созидательное действие на благо страны.

Ответов о служении стране и будущем не было. Но не было и таких формулировок вопросов, которые бы предполагали такие ответы. Тогда это означает, что такого понимания не было и у составителей опросника. Тем не менее озвученная артикуляция, трактующая патриотизм как ответственность за судьбу страны и судьбы будущих поколений, говорит о том, что подспудно ощущение этого значения всё же присутствует.

Чтобы решать задачу воспитания патриотизма, нужно всё-таки знать, что воспитывается: уважение к прошлому, готовность к действию, ориентация на будущее. По идее важно сочетание всех этих моментов. Но каждый из них сам требует решения комплекса задач. При формировании уважения к прошлому, с одной стороны, человек должен получить широкое классическое образование (в первую очередь – знать историю) и быть погружённым в культурное наследие страны.

Он должен знать историю – но и знать её соотношение с мировой историей, чтобы иметь возможность оценить и её роль и значимость, и её влияние на мировую историю, и степень интегрированности в последнюю, влияние мировой истории на историю его страны.

Во-вторых, он должен чувствовать, что это история не страны, где он проживает, которую надо знать из любопытства или из вежливости, а история его страны, его история. Причём она должна иметь для него характер позитивной истории, то есть истории успехов, истории побед, достигнутых в противостоянии с врагами и трудностями, а не истории гладкого и беспроблемного пути. Он, с одной стороны, должен иметь ощущение гордости, но одновременно и ощущение того, что победы и успехи требуют напряжения и за них нужно платить, – успехов без заплаченной за них цены не бывает.

На этом понимании, в частности, формируется и воспитание второго компонента патриотизма – готовности к действию. Сама по себе гордость за прошлое необходима, но не достаточна. Потому что сама по себе она превращается в созерцательность и самоудовлетворённость, тогда как, напротив, скорее должна приводить к некоторой неудовлетворённости, обеспечивая созидательное действие.

То есть в этом отношении воспитание патриотизма должно давать не только морально-психологическую готовность к действию, но и навык действия, умение воздействовать на окружающий мир и социально-активистский темперамент. Патриотизм является готовностью к действию при готовности к ответственности.

Действие должно иметь цели – и в этом отношении патриотизм есть обладание целями. То есть патриотизм как целеполагание предполагает создание более совершенной страны, но при сохранении сущности того, чем она является, – сохранении её самоидентификации.

И здесь как раз возникает необходимость воспитания третьего компонента патриотизма – стремления к будущему. Но для этого требуется наличие образа этого будущего. Это качество можно воспитывать, но при одном условии. Те, кто будет его воспитывать, должны сами его иметь. Иначе воспитанники создадут свой образ будущего, в котором может не остаться места тем, кто их будет воспитывать.

С. Ф. Черняховский

< предыдущая часть
 | 
оглавление
 | 
следующая часть >