БиографияКнигиСтатьиВидеоВконтактеTelegramYouTube

К истории церковного просвещения в России второй половины XIX — начала XX в. (Победоносцев, Рачинский, Ильминский)

Ортодоксия. 2021; (3): 291–304

А. Ю. Полунов
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ М.В. ЛОМОНОСОВА, МОСКВА, РОССИЯ

Аннотация

В статье рассматриваются взгляды и деятельность видных деятелей церковного просвещения второй половины XIX в. – С. А. Рачинского и Н. И. Ильминского. Первый из них создал сеть церковных школ для народа в своём имении Татево Смоленской губернии и его окрестностях, долгие годы преподавал в них. Второй в 1872–1891 гг. занимал пост директора Казанской инородческой учительской семинарии – центрального учебного заведения миссионерского типа в Поволжье, деятельность которого была нацелена на поддержание православия в среде христианизированных народов региона. Оба педагога опирались на поддержку видного государственного деятеля, публициста и мыслителя, одного из лидеров консервативного лагеря, обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева. Для активистов начального обучения в церковном духе были характерны настроения своеобразного консервативного народничества – представления о том, что в среде простонародья хранятся ценности, способные спасти общество от социальных потрясений (простота, патриархальность, верность традициям, истинная религиозность). Начинания Рачинского и Ильминского были нацелены на сохранение подобных качеств в среде русского крестьянства и "малых" народов Поволжья – тех социальных групп, которые, по мнению просветителей, были в наибольшей степени удалены от разрушительных тенденций идейно-политического развития второй половины XIX в. Подобные установки во многом соответствовали идеям Победоносцева. Знаменитый консерватор, подобно Рачинскому и Ильминскому, считал, что охватившие пореформенную Россию потрясения вызваны чрезмерным развитием индивидуализма, стремлением перестроить исторически сложившийся уклад на отвлечённых теоретических началах и противовес данным явлениям следует искать в настроениях простонародья. Деятельность Рачинского и Ильминского стала заметным явлением общественной жизни России второй половины XIX – начала XX в., отразила её важные особенности.

Ключевые слова

К. П. Победоносцев, С. А. Рачинский, Н. И. Ильминский, церковная школа для народа, консерватизм, народничество, опрощение, народы Поволжья.

Для цитирования

Полунов А. Ю. К истории церковного просвещения в России второй половины XIX – начала XX в. (Победоносцев, Рачинский, Ильминский) // Ортодоксия. – 2021. – № 3 . – С. 291–304. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-291-304

В общественно-политической и духовной жизни России второй полови­ны XIX в. заметное место занимали идейные системы, опиравшиеся на попытки синтеза религиозных начал и близких к народничеству на­строений, истолкованных в консервативном духе. Последние включали в себя представления о том, что в среде простонародья хранятся цен­ности, способные спасти общество от социальных потрясений (просто­та, патриархальность, верность традициям, истинная религиозность). Подобные воззрения нашли отражение в церковной и светской публи­цистике, ими руководствовался ряд видных деятелей в сфере народного образования, оказали они влияние и на начинания некоторых известных политиков, в частности видного консерватора, одного из самых влиятель­ных сановников конца XIX – начала XX в., обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева. Представляется важным проанализировать данные воззрения, выявить их истоки, определить значение для сферы народного просвещения, игравшей в развитии пореформенной России чрезвычайно важную роль.

Стимулом к распространению консервативных настроений во второй половине XIX в. послужило разочарование значительной части общества в последствиях Великих реформ 1860–70-х гг., опиравшихся на прин­ципы свободы, раскрепощения личной инициативы. Результаты ре­форматорского процесса – подъём антиправительственных движений ("нигилизм"), обострение розни между различными слоями общества, экономические трудности, распространение нравственных пороков – никак не соответствовали радужным надеждам, которые возлагались на преобразования в период их разработки. Первопричина потрясений, по мнению консерваторов, коренилась в порочности идей, положенных в основу Великих реформ – проповеди индивидуализма, личностного начала, разрушавшего коллективистскую основу общества. "Жизнь наша стала до невероятности уродлива, безумна и лжива... оттого, что исчез всякий порядок, пропала всякая последовательность в нашем развитии... Самолюбия, выраставшие прежде ровным ростом в соответствии с обста­новкой и условиями жизни, стали разом возникать, разом подниматься во всю безумную величину человеческого "я", не сдерживаемого ника­кой дисциплиной, разом вступать в безмерную претензию отдельного "я" на жизнь, на свободу, на счастье", – писал по этому поводу К. П. Побе­доносцев, уже в 1860-е гг. игравший заметную роль в правительственных верхах (Победоносцев 1996: 324).

Утверждение личности нового типа, проникнутой самомнением, эго­центризмом, было, по мнению консерватора, заметно уже в период раз­работки реформ. Опираясь на рационалистические, оторванные от ре­альной жизни схемы, преобразователи самонадеянно стремились ре­формировать исторически сложившийся общественный уклад на основе заимствованных с Запада шаблонов. По мнению Победоносцева, теоре­тики-либералы, планируя реформы, "вывели формулу из великого мно­жества фактов и явлений, но не могли исчерпать всего бесконечного их разнообразия, всего ряда комбинаций, которые в каждом данном случае представляются". "Когда рассуждение отделилось от жизни, оно становится искусственным, формальным и вследствие того мёрт­вым, – писал о подобных прожектах сановный публицист. – К пред­мету подходят и вопросы решаются с точки зрения общих положений... скользят по поверхности, не углубляясь внутрь предмета" (Победоносцев 1996: 307, 327). Искусственным, рационалистическим схемам Победо­носцев противопоставлял исконную мудрость, хранимую – зача­стую бессознательно – людьми, приверженными силе инерции, опи­рающимися на верность историческим преданиям. "Во всяком деле жиз­ни действительной, – утверждал консерватор, – мы более полагаемся на человека, который держится упорно и безотчётно мнений, непосред­ственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям при­роды, нежели на того, кто способен изменять свои мнения по выводам своей логики, которые в данную минуту представляются ему неоспори­мым гласом разума" (Победоносцев 1996: 310–311).

Влияние принципов рационализма в XIX в. было шире всего распро­странено в среде образованного общества, интеллигенции, и это обстоя­тельство побуждало Победоносцева уделять особое внимание народу, пре­жде всего крестьянству, основная часть которого и после Великих реформ пребывала в лоне традиционно-патриархального уклада. В значительной степени знаменитый консерватор разделял широко распространённые в русском обществе того времени настроения – преклонение перед со­циальными низами, придавая ему, разумеется, консервативное звучание. По словам современного исследователя В. В. Ведерникова, "своеобразное православно-монархическое народничество сближало Победоносцева с Ф. М. Достоевским" (Ведерников 1997: 42). Отметим, что "религиоз­ным народником" называл Достоевского ещё Н. А. Бердяев (Бердяев 1991: 110). Г. В. Флоровский, уделивший немало внимания анализу мировоз­зрения обер-прокурора, подчёркивал, что тот "по-своему был народником и почвенником" (Флоровский 1991: 410).

Свои взгляды Победоносцев стремился активно проповедовать в об­ществе и в верхах, в том числе внушал их своему бывшему ученику це­саревичу Александру Александровичу, впоследствии императору Алек­сандру III. "Душа нашего народа – великое сокровище и великая сила, которой не понимают, к сожалению, многие, хотя и добрые люди, ходящие в раззолоченных мундирах", – писал обер-прокурор царю 10 мая 1883 г. (Письма К. П. Победоносцева к Александру III 1926: 32). На рубеже 1870– 80-х гг., когда самодержавие находилось в ситуации глубокого кризиса, напрягало силы в борьбе с революционным движением, Победоносцев в письмах к августейшему ученику последовательно проводил мысль о не­обходимости опоры на здоровую народную среду, жителей провинции в противовес испорченным столичным слоям – интеллигенции, бюрократии. "Впечатления петербургские крайне тяжелы и безотрадны, – го­ворилось, в частности, в письме от 10 марта 1880 г. – Добрые впечатления приходят лишь изнутри России, откуда-нибудь из деревни, из глуши. Там ещё цел родник, от которого дышит ещё свежестью: оттуда, а не отсюда наше спасение. Там есть люди с русской душой, делающие доброе дело с верой и надеждой" (Письма К. П. Победоносцева к Александру III 1925: 32). Именно скромные труженики провинции – сельские священники, учителя, благотворители, живущие рядом с народом и духовно близ­кие к нему, должны были, по мнению консерватора, внести решающий вклад в борьбу с охватившими Россию разрушительными тенденциями. "Отрадно видеть, – писал он в 1879 г. своей доверенной корреспондентке Е. Ф. Тютчевой, – что по углам России в тишине живут и действуют люди этого рода"1.

Одним из ярких примеров работы самоотверженного тружени­ка "в глухом углу", показателем того, "что может сделать в своём кру­гу один добрый человек, ясно видящий путь перед собой"2, были для Победоносцева начинания сельского педагога С. А. Рачинского. Био­графия Рачинского являла собой пример своеобразного "опрощения". Состоятельный помещик, человек высокой культуры, профессор Мос­ковского университета, завсегдатай интеллектуальных салонов 1850– 60-х гг., Рачинский в 1868 г. вышел в отставку, поселился в имении сво­ей сестры Татево Смоленской губернии и начал там с 1875 г. обучать детей в сельской школе. Одним из стимулов начинаний бывшего про­фессора было стремление соприкоснуться с народом в той сфере, кото­рая приобретала особое значение во второй половине XIX в. – в области просвещения, понять истинные потребности простых людей. Последние, по мнению просветителя, заключались в стремлении получить образо­вание, но непременно на религиозной основе. "В противоположность школам западным, – полагал педагог, – наша сельская школа возни­кает при весьма слабом участии духовенства, при глубоком равноду­шии образованных классов и правительственных органов, из потребно­сти безграмотного населения дать своим детям известное образование". Подобные учебные заведения, при всех их недостатках, "не только оста­ются нетронутыми нигилистической пропагандой", но, под влиянием родителей, "приобретают всё более религиозный, церковный характер, и центральным предметом преподавания всё больше становится в них – Закон Божий" (Рачинский 2019: 58, 59).

Поклонение "простецам", характерное для Победоносцева, было выражено у Рачинского ещё более ярко, оно бросалось в глаза и совре­менникам, и историкам. Специалист по истории народного образования в России П. Ф. Каптерев характеризовал бывшего профессора как "глу­бокого народника" (Каптерев 2004: 453). По словам американского био­графа Победоносцева Р. Бирнса, татевского просветителя "можно было назвать лидером состоявшего из одного человека христианского "хожде­ния в народ"" (Byrnes 1968: 274). Интересно, что сам сельский педагог проявлял интерес к "хождению в народ" революционной интеллигенции, упоминал его в своих сочинениях. В этом движении он видел "тёмное, но искреннее стремление убежать от условий разлагавшегося ложного общественного строя" (Рачинский 2019: 320).

Уберечься от угроз, которые несло в себе разложение общества, мож­но было, соприкоснувшись с чистыми, неиспорченными нравами, хранив­шимися в простонародье под покровом внешней грубости и "темноты". "В них нет и следа того отвратительного скверномыслия и сквернословия, которыми заражены наши городские учебные заведения, в особенности столичные, – писал Рачинский о крестьянских детях. – В нормальной крестьянской жизни нет места тем преждевременным возбуждениям воображения, тем нездоровым искушениям мысли, которыми испол­нен быт наших городских классов" (Рачинский 2019: 72–73). Простота, отличавшая народ от образованных верхов, давала поистине чудодей­ственный эффект в самых разных сферах деятельности, в том числе в области школьных начинаний. Крестьянский мальчик, проучившийся некоторое время в школе, подчёркивал Рачинский, "способен целыми часами заниматься с целым классом новичков – учить их с жаром, с тол­ком, с увлечением и приковывает их внимание не хуже другого патенто­ванного учителя" (Рачинский 2019: 71). "Если я чему-нибудь научился в течение моей школьной практики, – утверждал татевский просвети­тель, – то, конечно, не от записных педагогов, не от учителей казённого изделия, но от учителей-крестьян, никогда не покидавших своего глухого угла, не знавших иной школы, кроме сельской" (Рачинский 2019: 149).

Культ простоты, определявший педагогические установки Рачинского, не был для него отвлечённым идеологическим конструктом, он определял особенности повседневной жизни педагога, его общения с учениками вне школы. По словам современной исследовательни­цы О. Е. Майоровой, татевский просветитель стремился создать "ост­ровок", где грамотность стала бы естественным состоянием народа. Сам Рачинский в письме к Победоносцеву отмечал, что его школа к на­чалу 1890-х гг. обрела необычный облик – носила характер своеобраз­ного "светского монастыря с постоянно живущей в нём братией, с ши­роким гостеприимством" (Майорова 1994: 62–63). Бывший профессор перебрался из барской усадьбы в здание общежития при школе, отказал­ся от слуг и европейской кухни, сменил дворянское платье на простона­родное. Выпускники школ Рачинского составляли своего рода большую семью – поддерживали переписку со своим наставником, приезжа­ли гостить в Татево.

Дабы поддержать цельность этой своеобразной "семьи", Рачинский принимал все меры к тому, чтобы её члены оставались в лоне привычной для них обстановки, социального уклада. Наилучшим поприщем для них считалась работа в качестве сельского учителя, священника, церков­нослужителя. Как правило, педагог не поощрял стремление питомцев продолжать обучение в средних учебных заведениях – не в силу обску­рантизма, а из опасений, что городская среда разрушит присущие им патриархальные добродетели. Данный компонент образовательной систе­мы Рачинского особенно ценился Победоносцевым. "Помоги Вам Боже, – писал обер-прокурор татевскому просветителю 26 мая 1881 г., – помо­ги Боже сохранить и в своей мысли, и в мысли детей Ваших – простоту: без простоты пропадёт всякое дело"3.

Настроения и установки, которыми руководствовался татевский педагог, не были, как отмечалось выше, чем-то уникальным для поре­форменной России. Их в той или иной степени разделяли многие пуб­лицисты, государственные, церковные и общественные деятели, рабо­тавшие на ниве народного просвещения. Наиболее близок к Рачинскому по взглядам был ещё один протеже Победоносцева – Н. И. Ильминский, специализацией которого было христианское просвещение "инородцев", прежде всего малых народов Поволжья.

Жизненный путь поволжского просветителя во многом напоми­нал биографию Рачинского и также нёс на себе печать стремления к "опрощению". Сделавший успешную научную карьеру в области лин­гвистики и востоковедения, Ильминский – профессор Казанского уни­верситета и член-корреспондент Академии наук – получил известность прежде всего как директор Казанской инородческой учительской семина­рии, которую он возглавлял с 1872 г. до конца жизни (1891 г.). Малые на­роды Поволжья, с которыми он работал, – крещёные татары (кряшены), христианизированные чуваши, удмурты, мордва, марийцы – восприни­мались им как носители простоты, патриархальности и религиозности, т. е. выполняли ту роль, которую в воззрениях Рачинского играло русское простонародье. Возможно, с этой ролью они справлялись даже лучше, ибо в большей степени, нежели русские крестьяне, были отдалены от разру­шительных веяний современности.

"Согласно представлениям Ильминского, – подчёркивает амери­канский историк Р. Джераси, – Россия была более молодой и невин­ной, чем Запад, а российские восточные инородцы были ещё моложе и невиннее, чем сами русские. Более того – по его мнению, эти новые члены большой российской семьи даже могли восстановить эти качества и в самих русских людях" (Джераси 2013: 98). Представители малых народов, даже ещё не принявшие крещения, вызывали у поволжско­го просветителя симпатию, ибо обладали простым мировосприяти­ем, опирались на представления, в рамках которых добро чётко от­делялось от зла (Колчерин 2014: 463). "Простые, добрые и искренние люди, Божии младенцы, которым благоволил Отец Небесный открыть Свои тайны", – так характеризовал Ильминский своих учеников из чис­ла "инородцев" (Из письма Победоносцеву. См.: (Колчерин 2014: 291)). Патриархальность, хранимую в среде "Божиих младенцев", необхо­димо было всячески оберегать от разрушения, поэтому просвещение следовало нести им в особой форме – через учителей и священников из их собственной среды, путём организации обучения на языках дан­ных народов и с помощью перевода учебной и церковной литературы на эти языки.

Языковая стихия являлась той сферой, с которой были связаны наи­более глубокие, фундаментальные установки психологии "инородцев", и проникнуть в эту среду чужаку оказывалось непросто. Ограничен­ность рациональных приёмов и методов исследования и обучения, к которым так скептически относился Победоносцев, проявлялась здесь в наибольшей степени. Ильминский целиком разделял этот скепсис.

"Мышление народа и всё его миросозерцание выражается на его род­ном языке... – утверждал, по словам обер-прокурора, казанский педа­гог. – Чтобы преподавание истины глубоко укоренилось в сознании про­столюдина, надобно войти в его миросозерцание, принять его понятия за данное и развивать их" (Победоносцев 1996: 155). Требовалось в мак­симальной степени овладеть языком "инородца", слиться с ним, а ещё лучше – владеть этим языком от рождения.

С последним обстоятельством было связано особое внимание, ко­торое Ильминский уделял подготовке священников и учителей из чис­ла местных народов. По оценкам Р. Джераси, благодаря деятельности ка­занского просветителя посвящение духовных лиц из числа "инородцев" приобрело во второй половине XIX в. беспрецедентные масштабы, что вы­звало в начале ХХ столетия резкую критику со стороны русских нацио­налистов (Джераси 2013: 87). При этом, как и Рачинский, Ильминский не рекомендовал своим ученикам поступать в средние светские и даже духовные заведения. Не только городское училище, гимназия, но и ду­ховная семинария могли оторвать "Божиих младенцев" от исконной про­стоты и привить им воззрения, которые окажутся разрушительны для их патриархальных ценностей.

Следует ещё раз повторить, что для поволжского просветителя, как и для татевского педагога, подобная установка не была следстви­ем обскурантизма, а отражала убеждения, связанные с чрезвычайно высокой оценкой простоты как духовного качества. У обоих деяте­лей народного просвещения эти убеждения определяли не только пе­дагогическую практику, но и повседневный уклад жизни. Стремясь к максимальной естественности, органичности во взаимоотношениях с учениками, Ильминский отвергал в своей семинарии всякий форма­лизм – вплоть до того, что здесь не было оценок и экзаменов. Такие установки были близки Победоносцеву, негативно относившемуся к лю­бым теориям, в том числе педагогическим. "Разделяю Ваше недоверие к действию уставов и к деятельности Комиссий и съездов", – обращал­ся обер-прокурор к своему региональному сподвижнику. Ключом к ма­стерству обучения в его глазах служили практика, опыт, а не изучение специальных курсов вроде дидактики – "дребедень, которую всякий по­павшийся берётся преподавать по сочинённым из немцев компиляциям". "С тех пор, как у нас обленились государственные люди, увлеклись тео­риями, с 60-х годов, дано этому делу ложное направление", – утверждал обер-прокурор, жалуясь на засилье всевозможных "регламентов и ин-струкций"4.

Культ простоты, естественности, пронизывавший воззрения Иль-минского, проявлялся и в его поведении, манере общения с людьми, укладе жизни. "Беседа его была ни с чем не сравненная, всегда с солью, всегда в простоте, чуждой всякой аффектации", – вспоминал о своём соратнике Победоносцев (Победоносцев 1996: 160). Для переписки, ко­торую казанский просветитель вёл с широким кругом людей – от вы­сокопоставленных сановников до выпускников своих школ и рядовых "инородцев", – был характерен особый, доверительный тон. Даже с официальными лицами, по словам профессора Казанской духовной академии П. В. Знаменского, он говорил "почтительным, но простым, совершенно партикулярным и сердечным языком, откровенно выска­зывая всё, что ему хотелось сказать" (Цит. по: (Колчерин 2014: 282)). Неудивительно, что в глазах многих современников, в том числе все­могущего обер-прокурора Синода, Ильминский представал человеком необычайно цельным, самоотверженным и преданным своей миссии. Как и Рачинский, он пользовался всемерной поддержкой со стороны Победоносцева.

В целом, как отмечалось выше, идейные системы, опиравшиеся на консервативное истолкование близких к народничеству настроений, сыграли значительную роль в жизни пореформенной России. Они от­ражали – в специфической форме – духовные искания, которые были характерны для самых разных кругов общества и в этом смысле стали примечательным явлением эпохи. Революционные потрясения начала ХХ в. нанесли тяжёлый удар по наследию Победоносцева и его сорат­ников, однако традиции, связанные с их деятельностью, до известной степени сохранились в церковной среде и в настоящее время привлекают к себе внимание исследователей.

Сведения об авторе

Полунов Александр Юрьевич – доктор исторических наук, профессор, заве­дующий кафедрой управления в сфере межэтнических и межконфессиональных от­ношений факультета государственного управления, МГУ имени М. В. Ломоносова, 119991, Москва, Ломоносовский проспект, 27к4; e-mail: polunov@spa.msu.ru

Список литературы

Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского // Н. А. Бердя­ев о русской философии. – Свердловск : Изд-во Уральского ун-та, 1991. – С. 26–148.

Ведерников В. В. "Московский сборник" К. П. Победоносцева и кризис идеологии пореформенного самодержавия // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4. История. Регионоведение. Международные отношения. – 1997. – № 2. – С. 39–46.

Джераси Р. Окно на Восток: империя, ориентализм, нация и ре­лигия в России. – М. : НЛО, 2013. – 548 с.

Каптерев П. Ф. История русской педагогии. – СПб. : Алетейя, 2004. – 560 c.

Колчерин А., свящ. Христианизация народов Поволжья. Н. И. Ильминский и православная миссия. – М. : РИСИ, 2014. – 463 с.

Майорова О. Е. Московский петиметр (из истории русского утопизма) // Лица. Биографический альманах. – Т. 4. – М.-СПб. : Феникс-Atheneum, 1994. – С. 54–71.

Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. I. – М. : Новая Москва, 1925. – 448 с.

Письма К. П. Победоносцева к Александру III. Т. II. – М. : Новая Москва, 1926. – 382 с.

Победоносцев К. П. Сочинения. – СПб. : Наука, 1996. – 509 с.

Рачинский С. А. Народная педагогика. – М. : Русская цивили­зация, 2019. – 624 с.

Флоровский Г. В. Пути русского богословия. – Вильнюс, 1991. – 600 с.

Byrnes R. Pobedonostsev: His Life and Thought. – Bloomington: Indiana University Press, 1968. – 495 с.

On the History of Religious Education in Russia in the Second Half of the Late 19th – Early 20th Century (Pobedonostsev, Rachinsky, Ilminsky)

A. Yu. Polunov
LOMONOSOV MOSCOW STATE UNIVERSITY, MOSCOW, RUSSIA

Abstract

The article examines the views and the work of S. A. Rachinsky and N. I. Ilminsky, the prominent religious enlightenment figures in the second half of the 19th century. The former had created a network of church schools for the common people in his estate Tatevo in Smolensk province and its environs, and spent a number of years teaching there. The latter in 1872–1891 held the position of a Director in Kazan Seminary for Teachers of Non-Russian Origin – the central educational institution of the missionary type in the Volga region, aimed at maintaining Orthodoxy among the Christianized peoples of the area. Both educators received the support of K. P. Pobedonostsev, the prominent statesman, publicist and notionalist, one of the leaders of the conservative camp and the chief prosecu­tor of the Holy Synod. The activists of the religion-based primary edu­cation shared the views of specifi c conservative populism based on the idea of common people possessing a set of values that could potentially prevent the society from social upheavals (such as sim­plicity, patriarchal relations, loyalty to traditions, true religiosity). Rachinsky’s and Ilminsky’s initiatives were aimed at preserving such qualities among the Russian peasantry and the "smaller" nations of the Volga region – social groups that, according to the educators, had managed to stay most aloof from the destructive tendencies of ideological and political development of the second half of the 19th century. Such views in many respects corresponded to the ideas of Pobedonostsev. The famous conservative shared the belief of Rachinsky and Ilminsky that the cause of upheavals that engulfed the post-reform Russia had been the excessive development of in­dividualism and the desire to reconstruct the historically established way of life according to abstract theoretical principles, and that the counterbalance to these phenomena could only be found in the moods of the common people. Rachinsky’s and Ilminsky’s work be­came a noticeable phenomenon of public life in Russia in the second half of the 19th – early 20th century, and refl ected its important features.

Keywords

K. P. Pobedonostsev, S. A. Rachinsky, N. I. Il’minsky, church school for commonalty, conservatism, narodnik movement, adoption of the "simple life", peoples of the Volga region.

For citation

Polunov A. Yu. (2021). On the History of Religious Education in Russia in the Second Half of the Late 19th – Early 20th Century (Pobedonostsev, Rachinsky, Ilminsky). Orthodoxia, (3), 291–304. [In Russian]. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-291-304

About the author

Alexander Yurievich Polunov – Doctor of Historical Sciences, Professor, Head of the Department of Management in the Sphere of Interethnic and Interfaith Relations, School of Public Administration, Lomonosov Moscow State University, 27-4, Lomonosovsky pros­pect, Moscow, Russia, 119991; e-mail: polunov@spa.msu.ru

Reference

Berdyaev, N. A. (1991). Mirosozertsanie Dostoevskogo [Dostoevsky’s Worldview]. In N. A. Berdyaev o russkoi filosofii [N. A. Berdyaev on Russian Philosophy] (pp. 26–148). Sverdlovsk: Ural University Press. [In Russian].

Byrnes, R. (1968). Pobedonostsev: His Life and Thought. Bloomington: Indiana University Press.

Florovsky, G. V. (1991). Puti russkogo bogosloviia [Ways of Russian Theology]. Vilnius. [In Russian].

Gerasi, R. (2013). Okno na Vostok: imperiia, orientalizm, natsiia i religiia v Rossii [Window on the East: Empire, Orientalism, Nation and Religion in Russia]. Moscow: NLO. [In Russian].

Kapterev, P. F. (2004). Istoriia russkoi pedagogii [History of Russian Pedagogy]. Saint Petersburg: Aletheia. [In Russian].

Kolcherin, А., priest. (2014). Khristianizatsiia narodov Povolzh’ia. N. I. Il’minsky i pravoslavnaia missiia [Christianization of peoples of the Volga region. N. I. Il’minsky and the Orthodox Mission]. Moscow: RISI. [In Russian].

Maiorova, О. Е. (1994). Moskovsky petimetr (iz istorii russkogo utopizma) [Moscow Petimeter (From the History of Russian Utopianism)]. Litsa. Biografichesky al’manakh [Faces. Biographical almanac] (Vol. 4, pp. 54–71). Moscow, Saint Petersburg: Phoenix-Atheneum. [In Russian].

Pis’ma K. P. Pobedonostseva k Aleksandru III. T. 1 [Letters of K. P. Pobedonoscev to Alexander III of Russia. Vol. 1]. (1925). Moscow: New Moscow. [In Russian].

Pis’ma K. P. Pobedonostseva k Aleksandru III. T. 2 [Letters of K. P. Pobedonoscev to Alexander III of Russia. Vol. 2]. (1926). Moscow: New Moscow. [In Russian].

Pobedonostsev, K. P. (1996). Sochineniia [Written Works]. Saint Petersburg: Science. [In Russian].

Rachinsky, S. A. (2019). Narodnaia pedagogika [Folk Pedagogy]. Moscow: Russian civilization. [In Russian].

Vedernikov, V. V. (1997). " Moskovsky sbornik" K. P. Pobedonosceva i krizis ideologii poreformennogo samoderzhaviia [K. P. Pobedonostsev’s Moscow Collection and the Crisis of the Ideology of the Post-Reform Au­tocracy]. Vestnik Volgogradskogo gosudarstvennogo universiteta. Seria 4 [Bulletin of Volgograd State University. Series 4], (2), 39–46. [In Russian].

2022-10-14