БиографияКнигиСтатьиВидеоВконтактеTelegramYouTube

Константин Леонтьев на фоне византизма и «Восточной конфедерации»

Ортодоксия. 2021; (3): 196–212

С. В. Хатунцев
ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ, ВОРОНЕЖ, РОССИЯ

Аннотация

Статья посвящена биографии и общественно-политическим взглядам великого русского мыслителя и публициста второй половины ХIХ столетия К. Н. Леонтьева. В статье рассматривается эволюция взглядов Леонтьева. Акцент делается на представлениях Леонтьева о византизме как фундаменте потенциального исторического "долгожительства" России и о "Восточном союзе" – конфедерации, которая, с его точки зрения, должна включить в свой состав православные и славянские народы, а также многие народы азиатского континента. Методология данной обзорной работы базируется на принципах научности, историзма и объективности. В процессе её написания применялись методы сравнительно-исторического анализа, вживания в идейную атмосферу, в которой находился К. Н. Леонтьев, и биографический анализ с элементами психологического исследования, позволяющие понять и раскрыть некоторые принципиальные аспекты его общественно-политических взглядов. В ходе работы анализировалось литературное наследие мыслителя: его публицистические работы, беллетристика, письма. К. Н. Леонтьев является одним из "пионеров", введших понятие византизма в общественно-политический дискурс пореформенной России. Он возлагал огромные надежды на то, что византийские начала позволят ей надолго пережить Западную Европу – в предельном итоге на целую эпоху культурно-государственной жизни, т. е. на 1000–1200 лет. Эти надежды появились у мыслителя в первой половине 1870-х гг. Впоследствии, к концу своего земного пути, на столь длительный срок исторического долгожительства России К. Н. Леонтьев рассчитывать перестал. Обращение к биографии и взглядам этого мыслителя, к его представлениям о византизме, о "Восточной конфедерации", о православии и о церковном вопросе позволяет существенно точнее, острее и глубже оценить катастрофические итоги ХХ века для нашей страны, цивилизационную, духовно-метафизическую, историческую сущность и значимость постигших её революций, а также периода коммунистического правления и наметить потенциальные пути выхода России из того тяжёлого положения, в котором она оказалась в нынешние постсоветские годы.

Ключевые слова

К. Н. Леонтьев, византизм, православие, "Восточный союз", славянство, история России, русская общественно-политическая мысль пореформенного периода.

Для цитирования

Хатунцев С. В. Константин Леонтьев на фоне византизма и "Восточной конфедерации". – Ортодоксия. – 2021. – № 3. – С. 196–212. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-196-212

Константин Николаевич Леонтьев был чистейшей воды консерва­тором и одним из самых интересных и оригинальных мыслителей во всей истории русской мысли.

Его позиции на протяжении жизни не были неизменны. В молодости он придерживался вполне либеральных взглядов, потом стал либеральным консерватором, близким почвенничеству и славянофильству, однако же со временем "поправел". С середины 70-х гг. XIX в. он – "пламенный ре­акционер", защитник церковного православия, самодержавия и дворян­ства. Леонтьева, наряду с Н. Я. Данилевским и К. П. Победоносцевым, необходимо включить в "триаду" виднейших представителей консерва­тивной мысли пореформенной России XIX столетия. Он оказал прямое и весьма значительное влияние на становление взглядов таких фигур, как бывший член руководства (Исполкома и Распорядительной комиссии) партии "Народная воля", её публицистический рупор Л. А. Тихомиров, ставший крупнейшим идеологом русской монархической государствен­ности, философ Василий Розанов, консервативный публицист священник Иосиф Фудель, редактор журнала "Русское обозрение" А. А. Александров.

Имелись у мыслителя друзья и покровители в правительственных кругах. В число их входили государственный контролёр Т. И. Филиппов, министр внутренних дел Д. А. Толстой, товарищ министра внутренних дел князь К. Д. Гагарин, министр народного просвещения граф И. Д. Делянов.

Знали о Леонтьеве и в императорском доме. Цесаревич Александр Александрович читал его работы по рекомендациям своего наставника профессора К. П. Победоносцева.

Родился Леонтьев 13 января 1831 г. (25 января по новому стилю) в Калужской губернии. Основную роль в его воспитании сыграла мать, Феодосия Петровна, представительница старинного дворянского рода, женщина умная, тонкая, образованная и сильная. Она растила сына в "преданиях монархической любви и настоящего русского патриотизма" (Леонтьев 1891: 86), в атмосфере по-домашнему тёплой православной ре­лигиозности.

Что касается отца мыслителя, то сейчас, благодаря О. Л. Фетисенко (Фетисенко 2012), можно утверждать, что им был не отставной гвар­дии прапорщик Н. Б. Леонтьев, человек малопримечательный, а Васи­лий Дмитриевич Дурново, сын обер-гофмаршала, чиновника второго класса Табели о рангах1.

В 1849-м Константин Николаевич начал учёбу на медицинском факуль­тете Московского университета. Студенческая пора принесла Леонтьеву крушение детской религиозной веры. Он остановился на "каком-то не­ясном деизме, эстетическом и свободном" (Леонтьев 1888: 98), из сти­хийного монархиста стал полусознательным либералом неопределённого направления, приверженцем республиканской формы правления. Но даже в эту "бестолковую", как считал сам Леонтьев, пору своей жизни он ни разу "ни кощунственной насмешкой, ни... доводами плохой либеральной фило­софии не оскорбил тех личных чувств и тех идеалов", которые неизменно, до гроба, исповедовала его мать (Леонтьев 1891: 85). Сохранил мыслитель и эстетическую тягу к православию, к Церкви, к её обычаям и обрядам.

Умственный перелом и связанные с ним душевные терзания заста­вили Леонтьева обратиться к перу и бумаге. Первое же своё произве­дение – комедию "Женитьба по любви" он решил показать Тургеневу. Между Тургеневым и Леонтьевым завязалась дружба, сыгравшая огром­ную роль в творческой судьбе Константина Николаевича. С 1854 г. повести и очерки К. Леонтьева начинают публиковать в русской периодике, в литературном приложении к "Московским ведомостям", в "Отечественных записках".

В том же году, не прослушав полного университетского курса, Кон­стантин Николаевич получил степень лекаря, поступил на военно-меди­цинскую службу и отправился в Крым, где бушевали события Восточной (Севастопольской) войны 1853–1856 гг.

Через год после её окончания Леонтьев уехал из Крыма и занял место домашнего врача в имении баронессы Розен, располагавшемся в Арза­масском уезде Нижегородской губернии. Здесь он лечил крестьян, зани­мался науками с сыновьями хозяйки имения, много читал и конечно же писал сам.

Впечатления "нижегородского" периода жизни легли в основу ро­мана "В своём краю", опубликованного Леонтьевым в 1864 г. Совре­менному читателю книга эта практически незнакома, но она сто­ит того, чтобы сказать о ней немного подробней. И отнюдь не потому, что едкий М. Е. Салтыков-Щедрин "удостоил" её своей рецензии, а пото­му, что роман Леонтьева стал яркой литературной манифестацией так называемого "ницшеанства" – примерно за два десятилетия до появле­ния работ самого Фридриха Ницше, и не в Германии, а в России. Это по­том, на рубеже столетий, ницшеанство у нас в стране (вслед за Европой) вошло в моду, стало интеллектуальным "мейнстримом", в том чис­ле в революционных кругах (Горький, Луначарский, Савинков и т. д.). Тогда же русский "предвестник ницшеанства, неожиданно появившийся в 60-х годах" (выражение критика начала ХХ в. Б. А. Грифцова), остался практически незамеченным и на настроения общества нисколько не по­влиял.

В то же время роман "В своём краю", завершённый, по всей вероят­ности, ещё до отъезда Леонтьева на Восток, т. е. до ноября 1863 г., нуж­но поставить рядом с законченным в том же году "романом" Н. Г. Чер­нышевского "Что делать?". Подобно произведению известного теоретика-революционера, роман Леонтьева являлся литературно-художественным выражением всего спектра этических, эстетических и в конечном ито­ге общественно-политических воззрений своего создателя и, по замыс­лу Леонтьева, должен был играть ту же роль, которую сыграло произве­дение Н. Г. Чернышевского: роль пропагандиста и агитатора, "наставни­ка жизни". При этом в чисто литературном отношении роман Леонтьева написан несравненно более талантливо и гораздо более интересно, чем произведение вышеупомянутого революционного демократа.

К 60-м гг. ХIХ в. созрело основанное на эстетизме мировоззрение Константина Николаевича. Он пришёл к убеждению, что "всё хоро­шо, что прекрасно и сильно, – будь это святость, будь это разврат, будь это революция, будь это охранение – всё равно!" (Александров 1892). Леонтьев решил оставить давно уже стеснявшую его практи­ческую медицину, перебраться в столицу и стать профессиональным литератором: "открывать глаза" на истины эстетизма читающей пуб­лике. Однако в Петербурге Леонтьев замечен не был: русскому обще­ству, увлечённому вихрем либеральных реформ, было не до эстетики.

Повращавшись в "передовых" кругах столичной интеллигенции и хорошо узнав её представителей, Леонтьев проникся неприязнью к их демократическим идеалам и к буржуазному прогрессу, ведуще­му ко всеобщему равенству, к господству так называемого "среднего человека" – ограниченного и самодовольно-скучного буржуа, к уни­чтожению поэзии и красоты жизни, всех её цветов, кроме сюртучно-серого. С этим он как эстет мириться не мог. Поняв, что прекрасно­го гораздо больше на стороне "церкви, монархии, войска, дворянства, неравенства и т. д., чем на стороне современного уравнения", край­ней и умеренной буржуазности, Леонтьев перестал колебаться и встал на сторону "консерваторов" (Александров 1892). Для него это озна­чало разрыв с юношеским либерализмом и либералами, в том числе с Тургеневым. И Леонтьев, скрепя сердце, расстаётся со своим лите­ратурным патроном.

В чуждом для него Петербурге, да и вообще в России, всё прочнее становящейся на путь общеевропейского развития, меняющей поэзию патриархального дворянско-крестьянского быта на прозу пореформен­ной буржуазности, Леонтьеву становится душно, и он, устроившись на службу в Азиатский департамент императорского МИДа, бежит на экзотически-яркий, сверкающий многоцветьем красок Восток, в бал­канские провинции Турции. С конца 1863 г. Константин Леонтьев – секретарь и драгоман (переводчик) русского консульства на острове Крит. Здесь, отстаивая престиж и достоинство своей Родины, да и свою собственную дворянскую честь, он вступает в конфликт с французским консулом Дерше. Тот в одной из бесед отзывается о России оскорбитель­но, и Леонтьев отвечает ему ударом хлыста. Русское посольство было в восторге от этого смелого, хотя и не дипломатичного поступка. Кон­стантина Николаевича отзывают в турецкую столицу.

Служа на Востоке, Леонтьев делил своё время между напряжённой дипломатической деятельностью, сердечными увлечениями и занятия­ми литературой. Там он писал балканские очерки, рассказы и повести, оттуда отправлял корреспонденции и статьи в русские газеты, журналы. Жил Леонтьев на широкую ногу, держал множество слуг, и жалованья (вполне приличного) ему всегда не хватало. Это заставляло Константина Николаевича делать весьма значительные долги. Благодаря этому он "по­знакомился" со множеством местных ростовщиков, одним из которых был Соломон Нардеа – "Шейлок" османского разлива.

В Министерстве иностранных дел Леонтьева знали и ценили, у на­чальства – русского посла в Порте графа Н. П. Игнатьева, начальни­ка Азиатского департамента МИДа Стремоухова и самого министра, а впоследствии – канцлера Горчакова, он был на отличном счету, и его служебная карьера продвигалась необычайно быстро. В 1867 г. Леонтьев становится вице-консулом в придунайском городе Тульча, в 1869–1871 гг. Леонтьев – консул, сначала в Янине, затем в Салониках. Ему предлагают пост генерального консула в Праге – после образова­ния там вакансии, однако судьба вносит в эти планы свои коррективы.

1871 год стал для Константина Николаевича годом тяжёлых испыта­ний, годом окончательной "переоценки всех ценностей", третьего, и по­следнего, в его жизни умственного перелома. Период эстетического упое­ния бытием проходит, на смену ему являются усталость, душевное том­ление и тоска; возникает мысль уйти в монастырь. Зимой в Петербурге умирает любящая и любимая мать, а летом Леонтьев заболевает силь­ным желудочным расстройством, которое он, будучи врачом, диагности­ровал как холеру. Салоникский консул готовится к смерти.

В один из наиболее ужасных моментов болезни, глядя на привезён­ный с Афона образ Богородицы, Леонтьев уверовал вдруг в Её существо­вание и могущество, сжал кулаки и воскликнул: "Матерь Божия! Рано! Рано умирать мне!.. Я ещё ничего не сделал достойного моих способно­стей и вёл в высшей степени развратную, утончённо-грешную жизнь! Подыми меня с этого одра смерти. Я поеду на Афон, поклонюсь стар­цам, чтобы они обратили меня в простого и настоящего православного верующего... и... постригусь в монахи..." (Иваск 1995: 396). Через два часа он почувствовал значительное облегчение и стал совсем другим человеком. Со старой жизнью покончено; Леонтьев пришёл к глубинно­му, "личному", как он его назвал, православию, и личная вера, по его же словам, "докончила в 40 лет и политическое, и художественное" его вос­питание (Леонтьев 1903). Вера мыслителя была горячей и искренней, она не оставляла его до самой кончины.

Около года Константин Николаевич провёл на горе Афон среди гре­ческих и русских монахов, желая получить пострижение в этой обите­ли, однако мудрые духовные наставники, старцы, убедили его повреме­нить с монашеством и уехать в Константинополь. Там он вытребовал у Игнатьева отставку от дипломатической службы, предоставленную ему с большой неохотой, и написал свою крупнейшую историософскую ра­боту "Византизм и Славянство", в которой "дополнил" концепцию куль­турно-исторических типов Н. Я. Данилевского своей "гипотезой три­единого развития", постулировавшей, что время жизни всякого госу­дарственно-культурного организма составляет не более 1000–1200 лет и каждый из них проходит в своём развитии три ступени, три стадии: стадию "первичной простоты", стадию "цветущей сложности" и стадию "вторичного смесительного упрощения". Эта "гипотеза" во многих отно­шениях предвосхитила "морфологию истории" германского философа-эссеиста Освальда Шпенглера. Кстати, и сам великий немец "отводил" на существование каждой мировой культуры практически тот же срок, что и К. Н. Леонтьев, – примерно тысячелетие.

Огромное значение мыслитель уделял византизму. По мнению Леон­тьева, византизм по самой своей сути консервативен, а его главные несу­щие конструкции, его глубинное содержание – это православие и само­державие (царизм). Один из важнейших плюсов византийского идеала он видел в том, что тот "не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человеческой, ко­торое внесено в историю германским феодализмом". Отмечал Леонтьев и "наклонность византийского нравственного идеала к разочарованию во всём земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чисто­ты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу". С его точки зрения, "византизм (как и вообще христианство) от­вергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов... он есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества в смысле земного всеравен-ства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства. Византизм даёт также весьма ясные представления... в области художественной или вообще эстетической: моды, обычаи, вкусы, одежду, зод­чество, утварь – всё это легко себе вообразить несколько более или не­сколько менее византийским" (Леонтьев 1996: 94).

Согласно Леонтьеву, именно византийские идеи и чувства "сплотили в одно тело полудикую Русь", а византийский дух, "византийские нача­ла и влияния, как сложная ткань нервной системы, проникают насквозь весь великорусский общественный организм" (Леонтьев 1996: 104, 105). Византизм организовал нас, писал он, а "система византийских идей со­здала величие наше, сопрягаясь с нашими патриархальными, простыми началами, с нашим, ещё старым и грубым вначале, славянским мате­риалом. Изменяя, даже в тайных помыслах наших, этому византизму, мы погубим Россию" (Леонтьев 1996: 107).

Он необходим для силы России, для её цветения, для её великого бу­дущего. Опираясь на текст вышеупомянутого трактата, можно предполо­жить, что в середине 1870-х гг. мыслитель надеялся, что византизм (са­модержавие, оживлённое православием) даст России возможность пере­жить Европу на "целую государственную нормальную жизнь", т. е. на це­лое тысячелетие – подобно тому, как сама Византия (новый Рим) пережила "старый Италийский Рим" (Леонтьев 1996: 99). Впоследствии, видя, что страна вслед за Западом встала на путь "вторичного смеситель­ного упрощения" и весьма уверенно идёт по нему, на столь длительный срок исторического долгожительства России К. Н. Леонтьев рассчиты­вать перестал, более всего надеясь на "подморозку" этого губительного процесса (Хатунцев 2004).

Он противополагал византизм славизму как аморфной абстракции: славянство как механическая совокупность сильно отличающихся друг от друга славянских племён есть, а вот славизма как органической куль­турно-исторической общности, по мнению мыслителя, нет. Она или ушла в прошлое, или же её лишь предстоит создать.

Весной 1874 г. Леонтьев покинул Восток и возвратился в Россию. Здесь он собирался печатно проповедовать свои революционно-консерва­тивные взгляды, добиться признания и стать "литературным генералом". Его великолепные повести из восточной жизни печатались в "Русском вестнике" М. Н. Каткова, вышли и отдельным изданием, но образованное общество того времени, готовое даже Пушкина "променять на сапоги", большого внимания к ним, как и в предыдущем десятилетии к роману "В своём краю", не проявило.

Статьи Леонтьева, предостерегавшие от повального в 70-е гг. XIX вв. увлечения панславизмом и безоглядного потворства России югославянам, прежде всего – болгарам, боровшимся с Константинопольской патриар­хией, причём не во имя православия, а во имя этнофилетизма и в конеч­ном итоге светского, безбожного общества европейского, западного типа, также не были оценены по достоинству. Только после того как в 1885– 1887 гг., казалось бы, братская Болгария, освобождённая от власти сул­тана русскими штыками и русской кровью, отвернулась от своих север­ных благодетелей и стала союзницей Австро-Венгрии и Германии, неко­торые представители консервативного лагеря вспомнили леонтьевские инвективы в адрес балканских единоверцев и согласились с их автором. Следует напомнить, что, несмотря ни на какие разоблачения, пансла­визм, определявший поведение значительной части русского общества, был одним из важнейших факторов, вовлёкших страну в Первую мировую войну, приведшую её к катастрофе.

Таким образом, панславистом мыслитель не был. Однако он счи­тал, что России следует добиваться создания под своим верховенством "Восточной конфедерации" – военно-политического союза из незави­симых, единоверных ей государств, возникших на развалинах Турции: союза, как он писал, "более или менее тесного, более или менее охотно­го, но неизбежного, без всяких писаных прав Европы на вмешательство в его деятельность". Такая конфедерация, по его мнению, была бы весь­ма полезна для уравновешивания политических сил России и Запада. Единоверными странами – союзниками Российской империи должны, по мысли Леонтьева, стать монархически организованные Греция, Румыния, Болгария, Сербия; Румыния – хотя бы в границах 80-x гг. XIX столетия, Греция – расширенная от тогдашних своих пределов на север и по островам Эгейского моря, Болгария – "единая от Дуная до греческих и сербских краёв", Сербия – тоже единая, образованная из Королевства Сербского, Боснии, Герцеговины, Старой Сербии и Черногории. Большая, объединённая Сербия, считал публицист, будет необходима для поддер­жания в недрах "Восточного союза" баланса и равновесия (Леонтьев 1996: 561).

Данный союз, полагал Леонтьев, не ограничится четырьмя вышеупо­мянутыми государствами. Со временем к этой первоначальной конфе­дерации присоединятся многие другие народы и территории, в частно­сти – западные славяне; венгры, "самой природой вещей вставленные в славянскую оправу", также примкнут к нему (Леонтьев 1996: 43) после "неминуемого разрушения Австрии" (Леонтьев 1996: 378).

Однако публицисту хотелось, чтобы это произошло как можно позд­нее (Леонтьев 1996: 561), после того, как в Европе "индивидуально плу­тократический и конституционно-демократический строй... окажется никуда не годным и уже слишком неустойчивым", и "все восточные... на­ции, которым необходимо будет так или иначе войти в состав... Великого Союза, принуждены будут из чувства самосохранения произвести у себя дома прогрессивно-реакционные реформы2, которые могут придать их об­ществам" большую устойчивость и стабильность (Леонтьев 1996: 378).

В то же время К. Леонтьев мечтал о скорейшем вступлении в "Вос­точную конфедерацию" Персии и "остатков Турции" – стран, проникну­тых началами "азиатского мистицизма" и почти не затронутых "европей­ским рассудочным просвещением" (Леонтьев 1996: 561). При этом, счи­тал публицист, под власть султана, ставшего российским "подручником", следовало бы передать Египет, выгнав из него англичан (Леонтьев 1996: 657). Даже индусы должны были, по мнению мыслителя, быть в него включены, что также предполагало высвобождение их из-под британ­ской опеки.

"Восточный союз" казался Леонтьеву более естественным и более сильным, нежели Союз всеславянский, в который вошли бы исклю­чительно славяне (Леонтьев 1912: 326). Он, как полагал мыслитель, не должен быть однородным и даже слишком крепко сплочённым, ему "нужно как можно менее единства государственного, политического в тесном смысле и как можно больше единства церковного. Со стороны политической желательно не слияние, но... лишь какое-нибудь подчи­нённое тяготение на почтительном расстоянии" (Леонтьев 1912: 309).

Вернувшись на родину, Леонтьев превратился в скитальца: жил то в Москве, то в имении Кудиново, которое он безуспешно пытался спасти от разорения и продажи с молотка, останавливался в Калуге, в Смоленске и в Петербурге, полгода провёл послушником в Николо-Угрешском мо­настыре. Наведывался он и в Оптину пустынь, где обрёл друга и кате­хизатора – о. Климента Зедергольма, о котором Леонтьев впоследствии написал очень интересную книгу, а потом духовного наставника – старца Амвросия, последнего из великих старцев этой обители. Но всюду его пре­следовала нужда, "дворянское оскудение". Несколько месяцев в начале 1880 г. Леонтьев был помощником редактора русского официального листка "Варшавский дневник" князя Голицына. С его появлением газе­та стала ярче и интереснее, приобрела немало подписчиков, о ней узна­ли в столицах. Однако нехватка средств гонит Леонтьева и из Варшавы. Константин Николаевич возвращается в Москву и с помощью своего дру­га и единомышленника по церковным вопросам Т. И. Филиппова, зани­мавшего пост министерского уровня и заведовавшего аудитом финан­сов всей Российской империи, устраивается цензором в Московский Цензурный Комитет.

Цензорство было для Леонтьева "стиркой и ассенизацией чужого, большей частью грязного белья" (Иваск 1995: 495), но эта служба сде­лала его жизнь более размеренной, стабильной и обеспеченной. В годы цензорства он много болел, страдал от хронических недугов. Вот далеко не полный их список: катар гортани, весьма застарелый, заставлявший его зимою, с ноября по апрель, носить медицинский респиратор, спин­номозговая болезнь, сужение мочевого канала – недуг, суливший почти что неизбежную смерть: либо под ножом хирурга, либо в результате мед­ленной и мучительной интоксикации организма; невралгии, сыпь, язвы на руках и ногах, катаральная дизентерия, гнойное заражение крови, воспаление лимфатических сосудов. Константин Николаевич переносил всё это стоически, сохранял присутствие духа и продолжал, по мере сил и возможностей, свою литературную деятельность. Вокруг него сфор­мировался кружок из молодёжи, увлечённой его идеями и речами, глав­ным образом – питомцев так называемого Катковского лицея и студен­тов Московского университета.

Среди учеников будущего "оптинского отшельника" Леонтьева и в це­лом в группе "молодых львов", которая активно общалась с ним, прежде всего, следует назвать православного немца Иосифа Фуделя, ставшего священником, известным публицистом и общественным деятелем, фило­лога и редактора Анатолия Александрова, будущего профессора Я. А. Де­нисова и бывшего революционера Ф. П. Чуфрина, а также Г. И. Замараева, Н. А. Уманова, И. И. Кристи.

Два молодых человека из близкого окружения Леонтьева, А. Д. Обо­ленский и А. В. Волжин, впоследствии, хоть и ненадолго, стали обер-про­курорами Святейшего Синода.

Тогда же, в начале 1880-х, окрепла основанная на взаимной интел­лектуальной симпатии дружба К. Леонтьева и В. С. Соловьёва.

В феврале 1887 г. Леонтьев вышел в отставку с последней, цензор­ской своей службы. Благодаря стараниям сочувствовавших ему высо­копоставленных правительственных чиновников он получил неплохую пенсию и поселился возле Оптиной пустыни, в так называемом консуль­ском домике, расположенном у самой ограды этой обители. Начался один из самых продуктивных в творческом плане периодов его жизни, "болдинская осень" Леонтьева как публициста. Он пишет ряд статей под общим названием "Записки отшельника", критические этюды о ро­манах Л. Н. Толстого, с которым Леонтьев встречался и спорил в Москве и в Оптиной. Леонтьев превозносил Толстого как писателя-художни­ка и психолога, но за его "искания" хотел ему "сотни две горячих всы­пать туда..." или обеспечить ссылку куда-нибудь в Сибирь, в Томск, чего, впрочем, "зеркало русской революции" и само желало (Иваск 1995: 557) – для усиления своих слепяще-отражательных свойств. В это же время мыслитель решительно рвёт с В. С. Соловьёвым, увидев в нём ев­ропеиста и "западника", врага идеи культурно-исторической самобытно­сти России, ярого ненавистника Н. Я. Данилевского и в конечном итоге его собственных идеалов, его историософской системы.

Следует отметить и несколько работ Леонтьева о современном ему национализме: "Национальная политика как орудие всемирной рево­люции", "Плоды национальных движений на православном Востоке", "Письма к В. С. Соловьёву о национализме культурном и политическом". В них варьировалась мысль, что со времён Великой Французской рево­люции национально-освободительные и национально-объединитель­ные движения приводят не к развитию национальных культур и рас­цвету их самобытности, связанному с усилением оригинальных их черт, как это было, по мнению Леонтьева, в XV–XVII вв., а к буржуазно-кос­мополитическим результатам: всеобщему усреднению и нивелировке, в частности – уничтожению сословий и состояний, вымиранию или ка­питалистическому перерождению старинной аристократии, подрыву мо­нархической государственности, религиозных устоев и, вследствие всего этого, к обеднению культурной жизни народов (Хатунцев 2001).

Что же касается Церкви, то она, по мнению мыслителя, должна была быть более независимой, а Иерархия – "смелее, властнее, сосредоточен­нее". Церкви следует смягчать государственность, а не наоборот. Леонтьев являлся сторонником восстановления патриаршества. В целом же для уси­ления православия он считал необходимым союз с Восточными Церквами и централизацию церковного управления: "соборно-патриаршее" сосре­доточение на Босфоре. Оно, согласно Леонтьеву, должно было послу­жить толчком к дальнейшему творчеству во всех областях культурного делания (Гоголев 2007: 116).

Призвание России публицист видел в утверждении святоотеческого христианства и отпоре его подменам, прежде всего – сентиментальному, полулиберальному, называемому им "розовым" христианству.

Таким образом, с точки зрения Леонтьева нужны сильное духовен­ство, независимая и властная иерархия, а также неприятие филетизма, т. е. организации Церкви исключительно по национальному, племенному признаку (Фетисенко 2012: 85–86).

В апреле 1891 г. у него завязалась переписка с тогда ещё малоиз­вестным философом Василием Розановым, а в августе этого же года Кон­стантин Николаевич был тайно пострижен под именем Климента и, по на­стоянию старца Амвросия, переселился в Сергиев Посад. Там, в гостинице, он и умер 12 ноября от воспаления лёгких. Интересный факт: отправляя своё духовное чадо к стенам Троице-Сергиевой лавры, Амвросий сказал ему напоследок: "Скоро увидимся!" Его земной путь закончился чуть ра­нее кончины К. Н. Леонтьева...

Могила мыслителя находится в Гефсиманском скиту обители у храма Черниговской Божией Матери рядом с последним приютом его заочного собеседника В. В. Розанова.

Сведения об авторе

Хатунцев Станислав Витальевич – кандидат исторических наук, доцент ка­федры истории России Воронежского государственного университета, 394006, Воро­неж, Университетская пл., 1; e-mail: khatuntzev.stanislaw@yandex.ru

Список литературы

Александров А. А. К. Н. Леонтьев // Русский вестник. – 1892. – № 4. – С. 250–284.

Гоголев Р. А. "Ангельский доктор" русской истории. Философия истории К. Н. Леонтьева: опыт реконструкции. – М. : АИРО-XXI, 2007. – 160 с.

Иваск Ю. П. Константин Леонтьев (1831–1891). Жизнь и творче­ство // К. Н. Леонтьев: pro et contra. – СПб. : Русский Христианский гуманитарный ин-т, 1995. – Кн. 2. – 704 с.

Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. – М. : Республика, 1996. – 799 с.

Леонтьев К. Н. Письмо к В. В. Розанову от 13–14.8.1891 г. // Русский вестник. – 1903. – № 6. – С. 415–427.

Леонтьев К. Н. Рассказ моей матери об императрице Марии Фё­доровне // Русский вестник. – 1891. – № 4. – С. 77–104.

Леонтьев К. Н. Собрание сочинений. – М. : Издание В. М. Саб-лина, 1912. – Т. 5. – 468 с.

Леонтьев К. Н. Тургенев в Москве // Русский вестник. – 1888. – № 2. – С. 97–129.

Фетисенко О. Л. Гептастилисты. Константин Леонтьев, его со­беседники и ученики. – СПб. : Пушкинский дом, 2012. – 784 с.

Хатунцев С. В. К. Н. Леонтьев о национализме и национальной политике // Страницы истории и историографии отечества. – Во­ронеж, 2001. – Вып. 3. – С. 128–143.

Хатунцев С. В. Отечественная история в системе обществен­но-политических взглядов К. Н. Леонтьева // Вопросы истории. – 2004. – № 1. – С. 155–159.

Konstantin Leontiev against the Background of Byzantism and "the Eastern Confederation"

S. V. Khatuntsev
VORONEZH STATE UNIVERSITY, VORONEZH, RUSSIA

Abstract

The article is devoted to the biography and socio-political views of K. N. Leontiev, the great Russian notionalist and publicist of the second half of the nineteenth century. The article discusses the evolution of Leontiev’s views. The emphasis is put on Leontiev’s ideas about byzantism as the foundation of Russia’s potential his­torical "longevity" and about "the Eastern Union" – a confedera­tion, which, from his point of view, should include Orthodox and Slavic peoples, as well as many peoples of the Asian continent. The methodology of this review paper is based on the principles of sci­ence, historicism and objectivity. The research was based on the methods of comparative historical analysis, immersion into the ideo­logical atmosphere of the time in which K. N. Leontiev had lived, and biographical analysis with elements of psychological research, which allowed to understand and reveal some fundamental aspects of his socio-political views. The article reviews and analyzes the literary heritage of the notionalist, including his journalism, fi ction and let­ters. K. N. Leontiev was one of "the pioneers" who had introduced the concept of byzantism into the socio-political discourse of post-reform Russia. He nurtured great hopes that the Byzantine princi­ples would allow Russia to outlast Western Europe by a long time – ultimately for a whole cultural and state epoch, i.e. for 1000–1200 years. The notionalist had generated these hopes in the fi rst half of the 1870s. However, K. N. Leontiev stopped counting on such a long period of Russia’s historical longevity towards the end of his earthly journey. An appeal to the biography and views of this no­tionalist, to his ideas about byzantism, "the Eastern Confederation", Orthodoxy and the problem of the Church allows us to signifi cantly more accurately, sharper and deeper assess the catastrophic results of the 20th century for our country, the civilizational, spiritual, meta­physical, historical essence and the signifi cance of revolutions that befell it, as well as the period of the communist rule, and to outline potential ways for Russia to get out of the diff icult situation in which it has found itself in the current post-Soviet years.

Keywords

K. N. Leontiev, Byzantinism, Orthodoxy, "Eastern Con­federation", Slavs, History of Russia, Russian Socio-Political Thought after the Great Reforms.

For citation

Khatuntsev, S. V. (2021). Konstantin Leontiev against the Background of Byzantism and "the Eastern Confederation". Orthodoxia, (3), 196–212. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-196-212

About the author

Khatuntsev Stanislav Vitalyevich – Candidate of Historical Sciences, Associate Pro­fessor of the Department of Russian History of Voronezh State University, 1, Universitets-kaya Square, Voronezh, 394006; e-mail: khatuntzev.stanislaw@yandex.ru

References

Aleksandrov, A. A. (1892). K. N. Leontiev. Russky vestnik, (4), 250– 284. [In Russian].

Fetisenko, O. L. (2012). Geptastilisty. Konstantin Leontiev, ego so-besedniki i ucheniki [Heptastilists. Konstantin Leontiev, His Interlocutors and Students]. St. Petersburg: Pushkinsky dom. [In Russian].

Gogolev, R. A. (2007). "Angel’skii doktor" russkoi istorii. Filosofiia istorii K. N. Leontieva: opyt rekonstruktsii ["Angel Doctor" of Russian His­tory. Philosophy of History of K. N. Leontiev: Experience of Reconstruc­tion]. Moscow: AIRO-XXI. [In Russian].

Ivask, Iu. P. (1995). Konstantin Leontiev (1831–1891). Zhizn’ i tvor-chestvo [Konstantin Leontiev (1831–1891). Life and Creativity]. In K. N. Le-ontiev: pro et contra. Vol. 2. St. Petersburg: Russky Khristiansky gumanitarnyi institut. [In Russian].

Khatuntsev, S. V. (2001). K. N. Leontiev o natsionalizme i natsio-nal’noi politike [Leontiev K. N. on Nationalism and National Politics]. In Stranitsy istorii i istoriografii otechestva [Pages of History and Histori­ography of the Fatherland] (Vol. 3, pp. 128–143). Voronezh. [In Russian].

Khatuntsev, S. V. (2004). Otechestvennaia istoriia v sisteme ob-shchestvenno-politicheskikh vzgliadov K. N. Leontiev [National History in the System of Socio-Political Views of Leontiev K. N.]. Voprosy istorii, (1), 155–159. [In Russian].

Leontiev, K. N. (1888). Turgenev v Moskve [Turgenev in Moscow]. Russky vestnik, (2), 97–129. [In Russian].

Leontiev, K. N. (1891). Rasskaz moei materi ob imperatritse Marii Fedorovne [My Mother’s Story about Empress Maria Feodorovna]. Russky vestnik, (4), 77–104. [In Russian].

Leontiev, K. N. (1903). Pis’mo k V. V. Rozanovu ot 13–14.8.1891 g. [Letter to Rozanov V. V. Dated 1891.8.13-14]. Russky vestnik, (6), 415– 427. [In Russian].

Leontiev, K. N. (1912). Sobranie sochineny [The Collected Works] (Vol. 5). Moscow: Izdanie V. M. Sablina. [In Russian].

Leontiev, K. N. (1996). Vostok, Rossiia i Slavianstvo [East, Russia and Slavdom]. Moscow: Respublika. [In Russian].

2022-10-14