БиографияКнигиСтатьиВидеоВконтактеTelegramYouTube

Русский консерватизм в первой четверти XIX века

Ортодоксия. 2021; (3): 14–41

А. Ю. Минаков
ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ, ВОРОНЕЖ, РОССИЯ

Аннотация

В статье рассматриваются особенности русского консерватизма в период его возникновения в первой четверти XIX века. Специфика русского консерватизма была обусловлена тем, что он первоначально представлял собой реакцию на радикальную вестернизацию, проявлениями и главными символами которой в XVIII – начале XIX в. стали реформы Петра I, крайний (по тем временам) либерализм Александра I, вызвавший противодействие со стороны консервативно настроенного дворянства; в особенности проект конституционных преобразований, связанный с именем М. М. Сперанского; западничество в форме галломании русского дворянства; наполеоновская агрессия против Российской империи, Тильзитский мир 1807 г. и Отечественная война 1812 г., а также попытка создания так называемого общехристианского государства в духе деклараций Священного союза, фактически лишавшая Православную Церковь статуса господствующей (с 1817 по 1824 г.). Эти явления и события небезосновательно воспринимались русскими консерваторами как угроза, ведущая к разрушению всех коренных устоев традиционного общества: самодержавной власти, Православной Церкви и религии, русского языка, национальных традиций, сословных перегородок, патриархального быта и т. д. Беспрецедентность вызова порождала ответную консервативную реакцию, призванную защитить основополагающие традиционные ценности. В результате конфликтов с представителями русского либерального западничества были сформулированы основные аксиомы нарождавшегося русского консерватизма: недопустимость подражательства революционным и либеральным западноевропейским образцам, необходимость опоры на собственные традиции (языковые, религиозные, политические, культурные, бытовые), патриотизм, включающий культивирование национального чувства и преданность самодержавной монархии. Консерваторы заблокировали конституционный проект М. М. Сперанского, сыграли в качестве идеологов и военно-государственных деятелей огромную роль в событиях 1812–1814 гг., оказали существенное влияние на становление системы университетского образования, а в 1824 г. добились отказа от экуменического эксперимента, фактически лишавшего Православную Церковь статуса господствующей. В ходе борьбы "православной оппозиции" против западноевропейского мистицизма и масонства система православных ценностей оказала существенное воздействие на формирование русского консерватизма. Наибольшую роль в становлении и развитии русского консерватизма в первой четверти XIX в. сыграли такие его деятели, как А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, великая княгиня Екатерина Павловна, А. А. Аракчеев, М. Л. Магницкий, А. С. Стурдза и архимандрит Фотий (Спасский). Центральной фигурой русского консерватизма является Н. М. Карамзин.

Ключевые слова

русский консерватизм, галломания, национализм, роль консерваторов в событиях 1812–1814 гг., борьба "православной оппозиции" против мистицизма и масонства

Для цитирования

Минаков А. Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. – Ортодоксия. – 2021. – № 3. – С. 14–41. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-14-41

Русский консерватизм в первой четверти XIX в. был явлением, во мно­гом родственным западноевропейскому консерватизму, поскольку первые русские консерваторы разделяли основные ценности, характер­ные и для их западноевропейских единомышленников, которые отстаи­вали христианскую традицию, неравенство как естественное состояние общества, иерархию, культурную самобытность в противовес рево­люционной программе Просвещения. В то же время идейное влияние западноевропейских мыслителей-консерваторов на их русских едино­мышленников было сравнительно невелико, возникновение русского консерватизма проходило параллельно с западноевропейским, под воз­действием сходных факторов.

Первоначально консерватизм возник в Западной Европе в конце XVIII в. в виде реакции на философию рационализма и индивидуализма Нового времени, теорию Прогресса, эксцессы Великой Французской рево­люции как идейное течение, ставящее своей целью актуализацию пози­тивных традиций и ценностей прошлого. Важнейшей ценностью для кон­серватизма являлся культ трансцендентного начала, религии, которая, согласно воззрениям консерваторов, придавала смысл истории и жизни отдельной человеческой личности. Для него были характерны призна­ние приоритета монархического принципа правления, признание есте­ственного неравенства людей и необходимости общественной иерархии. Консерватизму также были присущи культ мощного государства, церкви, армии, семьи, т. е. тех общественных институтов, которые выступали основными проводниками и хранителями традиции. Консерваторы, как правило, выступали поборниками нравственных принципов, патрио­тизма и защитниками традиционной культуры.

Консерватизм при этом противостоял идеологиям, в основе которых лежали ценности прямо противоположного порядка: атеизм, материали­стическая ориентация политики, моральный релятивизм, рационализм, космополитизм, приоритет интересов индивида над интересами государ­ства, равенство, приверженность теоретическим моделям, культ личных прав и свобод, радикальных реформ и революций1.

Специфика русского консерватизма была обусловлена тем, что он пер­воначально представлял собой реакцию на радикальную вестернизацию, проявлениями и главными символами которой в XVIII – начале XIX в. ста­ли реформы Петра I, крайний (по тем временам) либерализм Александра I, вызвавший противодействие со стороны консервативно настроенного дворянства; в особенности проект конституционных преобразований, связанный с именем М. М. Сперанского; галломания (историческая раз­новидность русского западничества, предполагающая заимствование французских политических, идеологических, культурных и пр. моделей) русского дворянства; наполеоновская агрессия против Российской империи, Тильзитский мир 1807 г., Отечественная война 1812 г., а также по­пытка создания так называемого общехристианского государства в духе деклараций Священного союза, фактически лишавшая Православную Церковь статуса государственной (с 1817 по 1824 г.). Эти явления и со­бытия небезосновательно интерпретировались русскими консерваторами как угроза, ведущая к разрушению всех коренных устоев традиционного общества: самодержавной власти, Православной Церкви и религии, рус­ского языка, национальных традиций, сословных перегородок, патриар­хального быта и т. д. Процессы модернизации, разрушающие самые ос­новы существования и деятельности базовых общественных институтов и установлений традиционного социума, носили всеобъемлющий харак­тер. Беспрецедентность вызова порождала ответную консервативную ре­акцию, призванную защитить основополагающие традиционные ценно­сти (Минаков 2011: 59–61).

Одним из условий возникновения русского консерватизма была европеизация части российской элиты, получившей интеллектуальное и нравственное развитие в масонских ложах (членами масонских лож некоторое время были Н. М. Карамзин, А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, М. Л. Магницкий) и западноевропейских университетах (образование в них в той или иной мере получили Н. М. Карамзин, Ф. В. Ростопчин, А. С. Стурдза), впитавшей и критически переосмыслившей идеи Просве­щения, хорошо знакомой с работами ведущих идеологов того време­ни: Вольтера, Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, И. Г. Гердера и др. Следует отме­тить также непосредственное влияние на возникновение русского кон­серватизма со стороны французских роялистов-католиков, прежде всего, Ж. де Местра2. Без наличия этого тонкого слоя европейски-образован­ной элиты возникновение русского консерватизма было бы невозможно или же проходило бы в других формах.

Наибольшую роль в первые десятилетия XIX в. в складывающем­ся консервативном течении играли такие фигуры, как Г. Р. Державин, А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин, Н. М. Карамзин, С. Н. Глинка, великая кня­гиня Екатерина Павловна, А. А. Аракчеев, М. Л. Магницкий, А. С. Стурдза, Д. П. Рунич, митрополиты Иннокентий (Смирнов) и Серафим (Глаголевский), архимандрит Фотий (Спасский). Основными идейными и по­литическими центрами раннего русского консерватизма были "Бесе­да любителей русского слова", созданная Шишковым и Державиным, журналы "Вестник Европы" (ред. Н. М. Карамзин) и "Русский вест­ник" (ред. С. Н. Глинка), тверской салон великой княгини Екатерины Павловны. К ним примыкали Российская академия (в целом являвшая­ся опорой шишковистов), двор вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, фактически выполнявший функции своего рода "консерва­тивного министерства культуры". Значительный резонанс также имела светская проповедь в столичных салонах Ж. де Местра. Консервативная идеология и практика были первоначально достоянием отдельных лиц и кружков. Тем не менее консервативное направление в целом оформи­лось и смогло существенно повлиять на политику самодержавной вла­сти начиная с 20-х гг. XIX в. Будучи достаточно хорошо, а порой и блестя­ще знакомыми с рационалистической культурой Просвещения, довольно умело используя эти знания, представители русского консерватизма со­здали развитую, изощрённую в понятийном отношении систему взглядов.

Исторически первыми в конце XVIII – XIX в. возникли течения светского консерватизма3, поначалу сравнительно мало связанные с Православной Церковью, ставящие своей целью борьбу с галломанией и отстаивание устоев традиционного общества, таких как самодержавие, крепостное право, сословные привилегии и т. д. Воззрения консерваторов при этом охватывали широкий спектр общественно-значимых вопросов: о национальном образовании, о характере подлинно-самодержавной вла­сти, об отношениях Церкви и государства, вопросах цензуры, "русском праве", самобытной национальной культуре, опирающейся, прежде все­го, на определённые языковые традиции, о сословном вопросе, универ­ситетской политике, вопросах внешней политики и т. д. Консерваторы старались исключить из преподавания в русских университетах рациона­листическую философию и естественное право как дисциплины, подры­вающие основы самодержавной власти и православной веры, превратили идею сочетания истин веры с истинами науки в государственную поли­тику, попутно предложив своё решение проблемы воспитания в нацио­нальном духе.

На начальном этапе большую роль в вызревании русского консерва­тизма сыграли языковые споры между шишковистами и карамзинистами (Альтшуллер 2007); (Минаков 2011: 362–375). Карамзинисты ориентиро­вались в своих поисках на разговорный язык элитарных салонов, фран­цузские языковые и культурно-поведенческие модели, шишковисты же выступали за общенациональный язык, не только очищенный от ино­странных слов и опирающийся на традицию, восходящую к церковносла­вянскому и древнерусскому литературному языку, но и тесно связанный с языком простонародья: крестьянства, купечества, духовенства, мещан­ства. При этом позиция Шишкова4 и шишковистов была отнюдь не столь архаичной и "проигрышной", как её обычно представляют. В своё вре­мя Ю. Н. Тынянов заметил, что Н. М. Карамзин, занимаясь созданием "Истории государства Российского", в известной мере выполнял языко­вую программу Шишкова (Дневник В. К. Кюхельбекера 1929: 4). Стиль шишковских манифестов в модифицированном виде сохранялся вплоть до 1917 г., став одним из основных средств идейно-политического воз­действия монархической власти на народ.

В ходе дискуссии между шишковистами и карамзинистами консер­ваторы "оттачивали" аргументацию против галломании, шире – запад­ничества. Галломания значительной части русского дворянства явилась провокативным фактором для вызревания изначальной модели русско­го консерватизма (Минаков 2011: 64–68). Франция, её язык и культура воспринимались в консервативно-националистическом дискурсе как во­площение "мирового зла", породившее кровавую революцию и якобин­ский террор. Консервативно-националистическая риторика произвела со­вершенно карикатурные и вызывающие отвращение и смех образы фран­цузов, знакомые нам по лубкам 1812 г. Франция и французы представали в сознании русских консерваторов как полная антитеза России и русским. А. С. Шишков изображал Францию как некое "зачумлённое" место, стра­ну, судьбу которой необходимо предоставить самой себе, предварительно изолировав от внешнего мира (Зорин 2011: 250–251). Одна из причин, по которой ряд консерваторов (великая княгиня Екатерина Павловна, Н. М. Карамзин, Ф. В. Ростопчин) принял самое активное участие в устра­нении либерального реформатора М. М. Сперанского, заключалась, наряду с прочими причинами, в том, что он воспринимался ими как центральная фигура ненавистной русским патриотам "французской партии".

Дискуссия о "старом и новом слоге" привела к достаточно успеш­ной попытке конструирования консервативно-национальной традиции не только в сфере языка. А. С. Шишков сформулировал некоторые основ­ные аксиомы нарождавшегося русского консерватизма: недопустимость подражательства революционным и либеральным западноевропейским образцам, необходимость опоры на собственные традиции (языковые, ре­лигиозные, политические, культурные, бытовые), патриотизм, включаю­щий культивирование национального чувства и преданность самодержав­ной монархии (Минаков 2002а; Минаков 2002). Следует подчеркнуть, что данный вариант консервативной идеологии в первое десятилетие XIX в. носил оппозиционный характер, противостоял либеральной идео­логии, характерной для Александра I и его ближайшего окружения (чле­нов "Негласного комитета", М. М. Сперанского). Чрезвычайно показате­лен также был и первоначальный общественный статус А. С. Шишкова и его единомышленников – Ф. В. Ростопчина и С. Н. Глинки. В пер­вые годы XIX столетия два первых консерватора пребывали в опале и вы­нуждены были сосредоточиться лишь на литературной деятельности, тре­тий же, вплоть до начала выпуска журнала "Русский вестник" (с 1808 г.), не играл никакой существенной политической и общественной роли. Ситуация изменилась в 1807 г., когда под влиянием военных поражений в антинаполеоновских коалициях 1805 и 1806–1807 гг. русское дворян­ское общество захлестнула волна национализма, имевшего отчётливые консервативные "акценты".

Перед Отечественной войной общественный статус бывших оп­позиционеров радикальным образом изменился – по инициативе ве­ликой княгини Екатерины Павловны, обаятельной, умной и крайне честолюбивой сестры императора Александра I, являвшейся бесспор­ным лидером консервативной группировки при дворе. Они заняли ряд влиятельнейших государственных постов, получили реальную возмож­ность влиять на ключевые внутри- и внешнеполитические решения императора Александра I (Йена 2006; Минаков 2010). В кадровой по­литике, по сути дела, произошёл "тектонический" переворот: вопреки своим либеральным установкам, Александр I вынужден был сблизить­ся с "русской партией": вторым по статусу человеком в империи стал А. С. Шишков, получивший после опалы М. М. Сперанского должность го­сударственного секретаря и выступивший фактически главным ритором-идеологом и пропагандистом Отечественной войны, поскольку именно он был автором большинства манифестов и указов, обращённых к ар­мии и народу. Генерал-губернатором Москвы, наделённым исключи­тельными, фактически диктаторскими, полномочиями, был назначен Ф. В. Ростопчин. Его афиши, наряду с манифестами А. С. Шишкова, стали первым опытом массового внедрения консервативно-националистической мифологии в сознание всех сословий второй столицы и её окрест­ностей. Военно-политическая роль Ф. В. Ростопчина оказалась чрезвы­чайно велика: именно он был главным "организатором" пожара Москвы, имевшего стратегическое значение, поскольку сожжение древней сто­лицы объективно предопределило разгром Великой армии Наполеона (Горностаев 2005; Мещерякова 2007). Эффективным и популярным пропагандистом консервативно-националистического толка выступил С. Н. Глинка, получивший 300 тыс. рублей – гигантскую по тем вре­менам сумму – на издание консервативно-патриотического "Русского вестника", проникнутого духом идейной галлофобии (Володина 2005: 142–170; Лупарева 2012). В годы войны на первый план выдвинулась ещё одна ключевая фигура "русской партии" – А. А. Аракчеев, проявивший себя в предвоенные и военные годы как выдающийся военный и поли­тический организатор (Ячменихин 1997; Ячменихин 2004; Ячменихин 2005; Минаков 2013). Он "исполнял должность почти единственного се­кретаря государя во время Отечественной войны" и был единственным докладчиком у Александра I практически по всем вопросам: военным, дипломатическим, управлению, снабжению армии и т. п., ведя гранди­озную работу, без которой невозможны были бы успешные военные дей­ствия против Наполеона. Такова же была его роль и в кампании 1813– 1814 гг. (Николай Михайлович (Романов) 1912: 285).

В советской исторической литературе бытовал тезис о том, что де­кабристы были детьми 1812 г. и что сам декабризм явился порождени­ем Отечественной войны. С ничуть не меньшим основанием то же са­мое можно сказать и о русском консерватизме. Консерваторам предо­ставилась беспрецедентная возможность для озвучивания своих идей – и это было сделано в манифестах А. С. Шишкова, статьях С. Н. Глинки в "Русском вестнике" (который, в сущности, занимался пропагандой ос­новных идей А. С. Шишкова и Ф. В. Ростопчина, которые были его покро­вителями и авторами "Русского вестника"), "афишах" Ф. В. Ростопчина (Минаков 2005; Минаков 2011: 174–210).

Консервативно-националистические настроения и взгляды начала XIX в. объективно оказались необходимым политическим инструментом для победы в Отечественной войне 1812 г. и преодоления галломании части дворянского высшего общества. Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл на XVI Всемирном русском народном соборе в октябре 2012 г. отмечал: "В годину наполеоновского нашествия на первое место выдвинулась проблема защиты русской культуры, культурной идентич­ности на фоне глобального натиска франкоцентризма, французско­го языка и культурных стандартов. Не случайно именно после победы над Наполеоном произошёл бурный расцвет русской культуры, русской философской мысли, наступил "золотой век" А. Пушкина, М. Лермонтова, Н. Гоголя, А. Хомякова, И. Киреевского. Творцам русской культуры была необходима эта победа, чтобы отойти от подражания образцам Парижа и Версаля и обрести веру в силу собственного народа"5.

Анализ вклада основных идеологов и практиков русского консер­ватизма в событиях 1812 г. и сопутствующие ему годы показывает, что именно этот год стал решающим в становлении этого идейно-поли­тического направления. Одно из течений русского консерватизма, из­начально имевшее галлофобскую направленность, оказалось макси­мально востребованным именно в канун Отечественной войны 1812 г., причём нужда в нём была столь велика, что из "маргинального" тече­ния оно превращается в стержневое, вытеснив те идеологические пред­ставления, которые были характерны для просвещённого абсолютизма и Александровского либерализма. Колоссальный идеологический сдвиг, который произошёл за считанные годы, может быть объясним толь­ко той исключительной ролью, которую сыграли русские консерваторы в 1812 г. в условиях национальной мобилизации. Вызвав к жизни обост­рённое осознание русской этничности, галломания (и, соответственно, галлофобия) дала мощь и силу русскому консерватизму. Напомним, что в этом же году была скомпрометирована и потеряла политическое влияние знаковая для правительственного либерализма первого десятиле­тия XIX в. фигура М. М. Сперанского. В отказе верховной власти от консти­туционного проекта Сперанского (1809 г.) русские консерваторы сыграли определяющую роль (Минаков 2011: 109–173).

В 1810–1820-х гг. в лоне русского консерватизма вызрела концепция самодержавия как проявления национального, самобытного русского духа. Русские консерваторы выступили категорическими противниками ограничения самодержавия. Обосновывая самодержавную форму прав­ления, они сравнительно мало использовали аргументы религиозного характера и большей частью указывали на соответствие самодержавия народному характеру и природно-климатическим условиям России. Особенность русского консерватизма заключалась в беспрекословной ориентации на верховную власть, использование её политических и ад­министративных рычагов, а не на создание собственной политической организации. Выполнение своих программных требований консервато­ры переадресовывали монарху. Н. М. Карамзин, проделав длительную идейную эволюцию, практически полностью отошёл от либерализма и западничества, создав наиболее полный и разработанный консерватив­ный проект первой четверти XIX в.: трактат "О древней и новой России", содержащий вполне зрелую концепцию самодержавия, которая была вос­принята в основных чертах последующими поколениями русских консер­ваторов, начиная с С. С. Уварова. В отличие от А. С. Шишкова и М. Л. Маг­ницкого, Н. М. Карамзин был терпим к масонству (несмотря на политиче­ские доносы на него, инициированные московскими розенкрейцерами) и отнюдь не был активным борцом с мистицизмом, идущим с Запада. Вероятно, здесь сказался его былой опыт либерализма, масонства и увле­чения культурой Запада6.

Русскими консерваторами возвеличивались православная вера и Церковь, они противопоставлялись всем неправославным христи­анским конфессиям. При этом православие выступало прежде всего как атрибут "русскости", средство национальной самоидентификации, а не как вселенская религия. Православие в воззрениях консерваторов приобрело характер идеологии, противопоставляемой модным в то вре­мя масонству, мистицизму и экуменическим утопиям. Проблемы веры приобрели во взглядах представителей этого течения ярко выраженный политизированный характер (Кондаков 1998; Минаков 2011: 342–347), что неизбежно вело к столкновению православных консерваторов с вы­сокопоставленными мистиками и масонами вроде министра духовных дел и народного просвещения А. Н. Голицына (Минаков 2010; Кондаков 2014; Назаренко 2014).

Существенной составляющей русского консерватизма был нацио­нализм (Минаков 2009; Минаков 2011: 376–382). А. С. Шишкова мож­но считать таким идеологом, кто стал одним из первых конструировать консервативно-националистическую традицию. Национализм опре­делённо доминировал в воззрениях Ф. В. Ростопчина. Мало рассуждая о православной вере и Церкви, самодержавии, он явился одним из яр­ких творцов русской консервативной националистической риторики. В его произведениях слова "русский" и "русское" являлись ключевыми и наиболее часто повторяющимися. В консервативной мысли мифоло­гема "русскости" зачастую жёстко противопоставлялась всему не только французскому, но и западному. Название журнала "Руской вестникъ", издаваемого С. Н. Глинкой, было полемически заострено против названия "Вестник Европы" (первоначально его редактором был Н. М. Карамзин, который до публикации "Истории государства Российского" инерцион­но воспринимался многими русскими консерваторами как космополит, западник, масон, галломан, бонапартист).

Национализм ранних русских консерваторов по своим исходным ин­тенциям был призван противостоять "чужеродным" модернизационным процессам и ставил своей целью законсервировать традиционалистское настоящее. Но, как и национализм, сопровождающий и активизирую­щий модернизацию, он оперировал понятием мессианского коллектив­ного субъекта, апеллировал к определённым этническим ценностям, кон­струировал собственную традицию, селективно интерпретируя факты исторического прошлого. Русская история с момента возникновения рус­ского консерватизма стала рассматриваться его идеологами как одна из основных опор консервативно-националистического самосознания. Не случайно Н. М. Карамзин и С. Н. Глинка были создателями обобщаю­щих трудов по русской истории ("История государства Российского" и "Русская история"). Примеры из идеализированной версии русского прошлого первоначально призваны были "излечить" галломанию рус­ского дворянского общества. Благочестивые русские цари, патриархи, святые герои-избавители от Смуты XVII в. и Суворов – постоянные фигуры в создаваемом консерваторами пантеоне. Исторический опыт для консерваторов – это опыт "выживания" в периоды жестоких кризи­сов и апелляция к славным воинским победам. По сути дела, консервато­рами начал создаваться своего рода культ светских святых, призванный преобразить русское общество в консервативно-националистическом духе. Интерпретированная таким образом русская история с тех пор стала неотъемлемым компонентом практически любой русской консерватив­ной доктрины.

Из-за националистической составляющей русский консерватизм ока­зался в целом малоприемлем для полиэтнического правящего слоя и несовместим с имперским универсализмом, насаждаемым абсолютистской властью, – в этом одно из объяснений, почему карьера А. С. Шишкова и Ф. В. Ростопчина резко оборвалась по окончании Отечественной войны 1812 г., когда отпала необходимость в общенациональной мобилизации. Русский консерватизм с националистической окраской использовался в прагматических целях, и власть отказалась от него, как только непо­средственная опасность для неё миновала. Кроме того, национализм не мог не противоречить принципу сословности. Выходом из этого поло­жения стала интерпретация консерваторами крепостного права как опти­мальной формы существования русских в единой патриархальной семье. При этом в консервативной идеологии сохранялась необходимость есте­ственного неравенства и иерархии, но, с другой стороны, народ не вос­принимался как принципиально чуждый дворянской элите, более того, низшие сословия могли расцениваться как носители национальных нрав­ственно-религиозных ценностей, в отличие от подвергшегося иностран­ному разлагающему влиянию дворянства.

Не случайно в рамках консервативно-националистического дискур­са был задолго до славянофилов достаточно остро поставлен вопрос о со­циокультурном расколе, инициированном реформами Петра I (Минаков 2011: 383–388). Восприятие русского народа как единого иерархиче­ского целого позволяло националистам-консерваторам обращаться со своими идеями не только к образованному дворянскому обществу – через "Русский вестник", "Чтения в Беседе любителей русского слова", но и к простонародью – посредством манифестов А. С. Шишкова и афиш Ф. В. Ростопчина.

При этом консерваторы, как правило, не были сторонниками отмены крепостного права. Некоторые из них принципиально выступала против отмены крепостного права (А. С. Шишков, Ф. В. Ростопчин), мотивируя это тем, что крепостное право представляет органически сложившуюся в течение длительного времени опору самодержавной государственно­сти и часть уклада народной жизни. Оно является, по сути дела, формой патриархальной семьи, где помещики играют роль добрых и попечитель­ных родителей, а крестьяне, соответственно, послушных и благодарных детей. Помещики не заинтересованы в разорении крестьян, напротив, условие процветания помещиков – благополучие его крестьян.

Более сложные представления по крестьянскому вопросу имелись у консерваторов (Н. М. Карамзин, С. Н. Глинка, А. С. Стурдза), которые прошли при становлении своих взглядов известную школу либераль­ного мышления. Как правило, они не отрицали того, что крепостное право является социально-экономическим и моральным злом, которое в перспективе должно исчезнуть из русской жизни. Однако в конкрет­ной ситуации александровского царствования они предлагали воздер­жаться от каких-либо серьёзных изменений, поскольку отмена крепост­ного права должна была привести к обнищанию как крестьянства, так и дворянства и в конечном счёте к социальной революции. С их точки зрения, была необходима масштабная программа просвещения крестьян­ства, которая явилась бы необходимым условием подготовки отмены кре­постного права. Впрочем, именно эта часть их программы, реализация которой могла бы способствовать смягчению социальных противоречий и уменьшению "издержек" Великой реформы, так и не была осуществ­лена правительством вплоть до начала масштабных преобразований. В целом же можно констатировать, что воззрения русских консерваторов на крестьянский вопрос зачастую были более умеренными и примитив­ными, чем у правительственных кругов, взявших курс на подготовку от­мены крепостного права путём частных мер (имеется в виду реформа го­сударственной деревни, указ об "обязанных" крестьянах и т. д.). Вообще, в чём и преуспели русские консерваторы, так это не в позитивных про­граммах, а в своих объяснениях, почему крестьян в настоящий момент нельзя освобождать, а также в своих оценках негативных последствий освобождения, если оно всё же произойдёт. Здесь стоит отметить уни­кальность нереализованного проекта отмены крепостного права, раз­работанного Аракчеевым по распоряжению Александра I в 1818 г. Его появление было обусловлено лишь феноменальной исполнительностью Аракчеева, которого невозможно было заподозрить в симпатиях к либе­рализму на всём протяжении его карьеры7.

Наиболее яркими и известными представителями церковного кон­серватизма в тот период являлись святитель Иннокентий (Смирнов), ми­трополит Серафим (Глаголевский), архимандрит Фотий (Спасский), инок Аникита (князь С. А. Ширинский-Шихматов). Церковный консерватизм не ограничивался рамками клира, его носителями могли быть и миря­не (А. С. Шишков, М. Л. Магницкий, А. С. Стурдза, графиня А. А. Орлова-Чесменская)8. Для этого течения было характерно напряжённое и драматичное противодействие западным идейно-религиозным влияниям, прежде всего просветительским идеям и масонству, деизму и атеизму. Стоит также отметить достаточно явно выраженное убеждение в осо­бом пути России, связанном с православием, отличающим её от Запада и Востока. В отличие от старообрядчества с его ярко акцентированным антизападничеством и неприятием "петровской революции", церков­ный консерватизм представлял более "мягкий" вариант в этом отноше­нии. Церковный консерватизм не мог быть тождествен учению Церкви, как оно складывалось в более ранние периоды. Это была реакция на вы­зов Просветительского проекта и косвенно связанных с ним явлений, таких как фактический отказ от православного характера Российского империи, произошедший после 1812 г. и продолжавшийся до 1824 г.

Для этого течения была характерна лояльность существующей мо­нархической власти, что не исключало её резкую критику, когда, с точки зрения носителей этого направления, "попирались интересы церкви", на­рушалась "чистота веры", разрушалась нравственность, возникала угроза ослабления православия в результате распространения неправославных и антиправославных учений, в частности западноевропейского мисти­цизма и масонства.

Отметим также, что для церковного консерватизма было характер­но почти полное отсутствие интереса к экономической и национальной проблематике. Если говорить о попытках представителей этого направ­ления влиять на жизнь светского общества, то они в основном своди­лись к мерам ограничительного характера в отношении неправославных и антиправославных течений, неприятию радикализма и либерализма. Ими подчёркивалась необходимость широкого распространения право­славного образования в качестве наиболее эффективного противовеса неправославным и антиправославным влияниям. Кроме того, церковные консерваторы считали недопустимым в тех конкретных условиях пере­вод Библии на русский литературный язык вместо церковнославянско­го, поскольку это подрывало, с их точки зрения, сакральный характер Священного Писания. Имел место и напряжённый интерес к пробле­мам нравственности и необходимости следовать бытовым традициям в той степени, в какой они были связаны с православием. Этническая "русскость" этим течением обычно не акцентировалась. Она скорее но­сила имперский, универсалистский характер, нежели националистиче­ский. Церковный консерватизм особенно ярко проявил себя в первой половине 1820-х гг. Некоторые его представители сыграли очень значи­тельную роль как в истории русской культуры, так и Церкви. Например, известный поэт-архаист князь С. А. Ширинский-Шихматов, ставший мо­нахом Аникитой, сыграл большую роль в возрождении русского монаше­ства на Афоне (Минаков 2015).

С церковным консерватизмом было достаточно тесно связано тече­ние светского, православно-самодержавного консерватизма. Наиболее видными его представителями являлись А. С. Шишков (с 1803), М. Л. Маг­ницкий (Минаков 2010; Минаков 2021), А. С. Стурдза (Минаков 2016). Проблемы веры приобретали во взглядах представителей этого течения ярко выраженный политизированный характер, православие в их воззре­ниях приобретало характер идеологии, противопоставляемой модным в то время экуменическим утопиям. Отсюда – постоянная политиче­ская борьба представителей этого направления с высокопоставленны­ми мистиками и масонами вроде министра духовных дел и народного просвещения А. Н. Голицына. Представители этого направления, в от­личие от церковных консерваторов, выходили за пределы узко-конфес­сиональной проблематики. Их воззрения охватывали широкий спектр общественно-значимых вопросов: постановка вопроса о национальном образовании, о характере подлинно-самодержавной власти, об отношени­ях церкви и государства, вопросы цензуры, "русского права", самобытной национальной культуры, опирающейся прежде всего на определённые языковые традиции, сословном вопросе, университетской политике, во­просах внешней политики и т. д.

М. Л. Магницкий одним из первых напомнил верховной власти за­бытую к тому времени идею: "самодержавие вне православия есть одно насилие", то есть деспотизм. Речь шла о так называемой симфонии вла­стей, восходящей к новеллам императора Юстиниана. Для православ­но-самодержавных консерваторов было свойственно категорическое неприятие конституционализма и либерализма, Просвещенческого про­екта как такового. Они совершенно сознательно старались исключить из преподавания рационалистическую философию и естественное право как дисциплины, подрывающие основы самодержавной власти и право­славной веры.

Если мысль об особой православной культуре содержалась в воззре­ниях церковных консерваторов скорее имплицитно, то представители православно-самодержавного течения превратили идею сочетания истин веры с истинами науки в государственную политику, попутно решив по-своему проблему воспитания в национальном духе (произошло это, впрочем, уже в царствование Николая I, в результате деятельности мини­стров народного просвещения А. С. Шишкова и С. С. Уварова) (Минаков 2011: 424–442; Шевченко 2003).

Церковные консерваторы и их светские единомышленники9 совмест­но противостояли мистико-космополитическому направлению обще­ственной мысли протестантского толка. Оно было связано с именами Александра I (на определённом этапе) и А. Н. Голицына и ассоциирова­лось с деятельностью Библейского общества, Священного союза, мини­стерства духовных дел и народного просвещения, попыткой реализации социальной утопии "евангельского" или "общехристианского государства"10. Будучи официальной идеологией, оно имело поначалу либераль­ную окраску. Для неё тогда было характерно провозглашение равенства людей перед Богом, идея веротерпимости, уравнения конфессий, отказ от государственного статуса православной религии, филантропия и пр. Однако со временем это направление, под влиянием политических об­стоятельств (событий 1819–1821 гг., когда по Западу прокатилась рево­люционная волна), "мутировало" в антилиберальное и антиреволюци­онное течение. Христианская, стабилизирующе-консервативная состав­ляющая этой идеологии вышла на первый план, что привело к резкому ужесточению цензуры, жёстким попыткам внедрить принципы конфес­сионального образования в светских учебных заведениях, гонениям на либерально настроенную профессуру, ограничению университетской автономии и т. д. Впрочем, нетерпимое отношение к "православной оппо­зиции" и иезуитам-традиционалистам было продемонстрировано пред­ставителями этого направления и до начала "революционной волны".

Но и либеральный и консервативный варианты данного направле­ния объективно имели антиправославную направленность, что вызва­ло сильнейшее сопротивление со стороны "православной оппозиции". Самодержавная власть в рамках этого направления рассматривалась не как порождение национальной истории, а как политическое ору­дие для воплощения в жизнь утопии надконфессиональной власти, призванной защитить Европу от распространения подрывных учений и революционных потрясений. Разумеется, этот вариант консерватив­ной идеологии не мог иметь в принципе русской национальной окраски. Это был государственный космополитизм, на определённом этапе обрет­ший достаточно ярко выраженный консервативный акцент. Именно вышеотмеченная "нетрадиционность" этого направления предопределила его быстрый политический крах и переход уже в следующее царствова­ние, к иной идеологии. Главную роль в устранении А. Н. Голицына сыгра­ли представители "православной оппозиции", в особенности А. А. Арак-чееев, митрополит Серафим (Глаголевский) и архимандрит Фотий (Спас­ский), добившиеся в мае 1824 г. его отставки11.

Именно система православных ценностей оказала существенное воздействие на формирование русского консерватизма, блокировав про­цесс рецепции иноконфессиональных консервативных западных доктрин. С 1824 г. монархическая власть более не ставила под сомнение статус православия как господствующей религии, а русский консерватизм от­ныне базировался исключительно на православии. Масонство оказалось под запретом вплоть до начала XX в. Определяющую роль в принятии этих решений сыграли представители церковного консерватизма.

Мы затронули основные течения в русском консерватизме первой четверти XIX в. Их взаимодействие и борьба определили идейную атмо­сферу того времени, дальнейшую эволюцию русского консерватизма. Разумеется, выделение этих течений условно, консервативная идеология и практика являлись достоянием отдельных лиц и кружков, были по пре­имуществу дисперсны, неотчётливы и аморфны, иногда трудноотличи­мы от других направлений общественной мысли, что было естественно на этапе становления нового идейного направления в условиях автори­тарного государства.

В заключение скажем, что русские консерваторы "первой волны" были талантливыми во многих отношениях людьми, как правило, вели­колепно образованными и ничуть не уступающими по силе интеллекта своим либеральным и радикальным оппонентам. Русский консерватизм создавался литературно одарёнными людьми. Помимо очевидных клас­сиков "первого ряда" – Державина, Карамзина, Крылова – подавляю­щее большинство создателей русского консерватизма также оставило довольно значительный след в русской литературе и культуре. В меньшей степени это можно сказать и о Ширинском-Шихматове, Шишкове, Ростопчине, Глинке. Эта православно-консервативная составляющая "зо­лотого века" русской культуры только в наши дни открывается исследо­вателями (например, в трудах М. Г. Альтшуллера). В значительной мере именно они формировали творческую почву "золотого века" и оказали прямое или косвенное влияние на зрелого Пушкина, Жуковского, Гоголя, Уварова, славянофилов. Невозможно представить себе развитие русской исторической науки без имён Н. М. Карамзина и С. Н. Глинки, создавших именно консервативную, православно-монархическую версию русской истории.

Политика графа С. С. Уварова в области просвещения и цензуры (фактически он явился создателем российской системы университет­ского и школьного образования) во многом была повторением и разви­тием тех идей и практик, которые развивали А. С. Стурдза, А. С. Шишков и М. Л. Магницкий.

Анализ взглядов ранних русских консерваторов показывает, что, не­смотря на определённую нечёткость их представлений, существенные противоречия между отдельными их группировками, они тем не ме­нее смогли выработать идеологическую систему, которая оказала суще­ственное воздействие на все последующие поколения русских консер­ваторов. Эта система содержала все основные элементы более зрелых консервативных доктрин, отличаясь от них, пожалуй, более последова­тельным и органичным антилиберализмом и антидемократизмом. В воз­зрениях ранних русских консерваторов, к примеру, не содержится даже намёка на привнесённые славянофилами в позднейший русский консер­ватизм идей народной монархии со всесословным законосовещательным Земским собором, учения о "бюрократическом средостении", отделяю­щем царя от верноподданного народа, пристального интереса к кресть­янской общине как носительнице патриархальных ценностей и т. п.

Сведения об авторе

Минаков Аркадий Юрьевич – доктор исторических наук, профессор Воро­нежского государственного университета, 394000, Воронеж, Университетская пл., 1; email: minak.arkady2010@yandex.ru

Список литературы

Альтшуллер М. Беседа любителей русского слова. У истоков русского славянофильства. – М. : Новое литературное обозрение, 2007. – 448 с.

Вишленкова Е. А. Заботясь о душах подданных: религиозная политика в России первой четверти XIX века. – Саратов : Изд-во Саратовского гос. ун-та, 2002. – 439 с.

Володина Т. А. Сергей Николаевич Глинка // Против течения: исторические портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия. – Воронеж : Воронежский гос. ун-т, 2005. – Гл. 4. – С. 142–170.

Горностаев М. В. Фёдор Васильевич Ростопчин // Против тече­ния: исторические портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия. – Воронеж : Воронежский гос. ун-т, 2005. – Гл. 3. – С. 113–141.

Гусев В. А. Русский консерватизм: основные направления и эта­пы развития. – Тверь : Тверской гос. ун-т, 2001. – 235 c.

Дегтярёва М. И. Жозеф де Местр и его русские собеседники. Опыт философской биографии и интеллектуальные связи в Рос­сии. – Пермь : Астер, 2007. – 404 с.

Дневник В. К. Кюхельбекера. Материалы к истории русской литературной и общественной жизни 10–40 годов XIX века. – Л. : Прибой, 1929. – 375 с.

Ермашов Д. В., Ширинянц А. А. У истоков российского кон­серватизма: Н. М. Карамзин. – М. : Изд-во Московского гос. ун-та, 1999. – 239 с.

Зорин А. Кормя двуглавого орла... Литература и государствен­ная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. – М. : Новое литературное обозрение, 2001. – 416 с.

Йена Д. Екатерина Павловна. Великая княжна, королева Вюр-темберга. – М. : АСТ: Астрель, 2006. – 415 с.

Китаев В. А. Н. М. Карамзин // Против течения: исторические портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия / отв. ред. А. Ю. Минаков. – Воронеж : Воронежский гос. ун-т, 2005. – С. 171–195.

Кондаков Ю. Е. Архимандрит Фотий (1792–1838) и его время. – СПб. : Рос. нац. б-ка, 2000. – 312 с.

Кондаков Ю. Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801–1825). – СПб. : Нестор, 1998. – 223 с.

Кондаков Ю. Е. Князь А. Н. Голицын: придворный, чиновник, христианин: монография. – СПб. : ЭлекСис, 2014. – 284 с.

Лупарева Н. Н. "Отечестволюбец": общественно-политическая деятельность и взгляды Сергея Николаевича Глинки. – Воронеж : Новый взгляд, 2012. – 215 с.

Мещерякова А. О. Ф. В. Ростопчин: у основания консерватизма и национализма в России / науч. ред. А. Ю. Минаков. – Воронеж : Китеж, 2007. – 262 с.

Минаков А. Ю. "Рассуждение о старом и новом слоге россий­ского языка" А. С. Шишкова – первый манифест русского консер­вативного национализма // Проблемы этнической истории Цен­тральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в новое и новейшее время: сб. науч. трудов. Вып. 1. – Воронеж : Воронежский гос. ун-т, 2002. – С. 239–253.

Минаков А. Ю. "Тверская полубогиня": великая княгиня Екате­рина Павловна – лидер консервативной национально-аристократи­ческой "партии" // Россия XXI. – 2010. – № 4. – С. 102–123.

Минаков А. Ю. А. А. Аракчеев – лидер консервативной "русской партии" в 1820-е гг. // Вестник Сургутского государственного педа­гогического университета. – 2013. – № 4 (25). – С. 5–17.

Минаков А. Ю. А. С. Стурдза: интеллектуальная биография пра­вославного мыслителя // Христианское чтение. – 2016. – № 1. – С. 176–194.

Минаков А. Ю. Возникновение русского консервативного на­ционализма в первой четверти XIX в. в России // Вестник Россий­ского государственного университета им. Иммануила Канта. Вып. 12: Сер. Гуманитарные науки. – 2009. – № 12. – С. 12–17.

Минаков А. Ю. История русского консерватизма XIX–XXI вв. – Воронеж : Изд. дом ВГУ, 2020. – 151 с.

Минаков А. Ю. Князь Александр Николаевич Голицын – пред­ставитель мистико-космополитического консерватизма в царство­вание Александра I // Вестник Воронежского государственного университета. Сер. Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2010. – № 1. – С. 186–189.

Минаков А. Ю. Князь-инок Аникита (Сергей Александрович Ширинский-Шихматов): путь из поэтов в святые // Христианское чтение. – 2015. – № 4. – С. 105–120.

Минаков А. Ю. М. Л. Магницкий. Из истории становления рус­ского консерватизма первой четверти XIX века. – Воронеж : Изд. дом ВГУ, 2021. – 234 с.

Минаков А. Ю. Михаил Леонтьевич Магницкий // Вопросы ис­тории. – 2010. – № 11. – С. 36–49.

Минаков А. Ю. Опыт типологии течений в раннем русском консерватизме первой четверти XIX века // Российская империя: стратегии стабилизации и опыты обновления. – Воронеж : Изд-во Воронежского гос. ун-та, 2004. – С. 267–280.

Минаков А. Ю. Предисловие // Карамзин Н. М. О любви к Оте­честву и народной гордости. – М. : Ин-т русской цивилизации, 2013. – С. 5–58.

Минаков А. Ю. Предисловие // Шишков А. С. Огонь любви к Отечеству. – М. : Ин-т русской цивилизации, 2011. – С. 5–22.

Минаков А. Ю. Роль событий 1812 г. в становлении русского консерватизма // Консерватизм в России и Западной Европе. Воро­неж : Изд-во Воронежского гос. ун-та, 2005. – С. 7–17.

Минаков А. Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX в. – Воронеж : Изд-во Воронежского гос. ун-та, 2011. – 560 с.

Минаков А. Ю. Франкобесие // Родина. – 2002. – № 8. – С. 18–19.

Минаков А. Ю., Репников А. В., Чернавский М. Ю. Консер­ватизм // Общественная мысль России XVIII – начала ХХ века : энцикл. – М. : РОССПЭН, 2005. – С. 217–220.

Назаренко Е. Ю. Князь А. Н. Голицын в общественно-полити­ческой и религиозной истории России первой половины XIX века : монография. – Воронеж : Изд. дом ВГУ, 2014. – 188 с.

Николай Михайлович (Романов). Император Александр I. СПб. : Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1912. – Т. 1. – 636 с.

Парсамов В. С. Александр Семёнович Шишков // Шишков А. С. Избранные труды. – М. : РОССПЭН, 2010. – С. 5–68.

Репников А. В. Консервативные модели российской государ­ственности. – М. : РОССПЭН, 2014. – 527 с.

Русский консерватизм середины XVIII – начала XX века : энцикл. / под ред. В. В. Шелохаева. – М. : РОССПЭН, 2010. – 639 с.

Шевченко М. М. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободитель­ных реформ. – М. : Три квадрата, 2003. – 256 с.

Ширинянц А. А. "Консерватор": слово и смыслы в русской соци­ально-политической мысли // Вестник Московского университета. Сер. 12: Политические науки. – 2015. – № 6. – С. 112–124.

Ячменихин К. М. "Аракчеевщина": историографические мифы // Консерватизм в России и мире. Ч. 1. – Воронеж : Воронежский гос. ун-т, 2004. – С. 117–128.

Ячменихин К. М. А. А. Аракчеев // Против течения: историче­ские портреты русских консерваторов первой трети XIX столетия / отв. ред. А. Ю. Минаков. – Воронеж : Воронежский гос. ун-т, 2005. – С. 196–217.

Ячменихин К. М. Алексей Андреевич Аракчеев // Россий­ские консерваторы. – М. : Информ.-изд. агентство "Русский мир", 1997. – С. 17–62.

Russian Conservatism in the First Quarter of the 19th Century

A. Yu. Minakov
VORONEZH STATE UNIVERSITY, VORONEZH, RUSSIA

Abstract

The article examines the features of the Russian conser­vatism in the period of its emergence in the fi rst quarter of the 19th century. The specifi c character of the Russian conservatism lay in the fact that it had been conceived as a reaction to the radical west­ernization. The manifestations and main symbols of this process in the 17th – early 19th centuries included the reforms of Peter The Great and the extreme (for the time) liberalism of Alexander I, which had provoked the opposition on the part of the conservative-minded nobility. The project of constitutional reforms associated with in the name of M. M. Speransky was of particular importance. The list also included Gallomania, the form of Westernism among the Russian no­bility; Napoleonic aggression against the Russian Empire, the Treaty of Tilsit 1807 and the Patriotic War of 1812, as well as an attempt to create a so-called "all-Christian state" in the spirit of the decla­rations of the Holy Alliance, which from 1817 to 1824 had actually served to deprive the Orthodox Church of the dominant status. Not without reason, Russian conservatives perceived these phenom­ena and events as a threat that might lead to the destruction of all the fundamental foundations of the traditional society: autocratic power, the Orthodox Church and religion, the Russian language, na­tional traditions, class society boundaries, patriarchal life, etc. The unprecedented nature of the challenge generated a conservative response designed to protect the fundamental traditional values. The main axioms of the emerging Russian conservatism were for­mulated as a result of confl icts with representatives of the Russian liberal Westernism. These deemed the imitation of revolutionary and liberal Western European models inadmissible, and proclaimed the need to rely on one’s own traditions (linguistic, religious, political, cultural, domestic) and such values as patriotism, including the culti­vation of national feelings and devotion to the autocratic monarchy. Having blocked the constitutional project by M. M. Speransky, con­servatives played a huge role as ideologists and military statesmen in the events of 1812–1814, had a signifi cant impact on the formation of the university education system, and actually achieved the rejec­tion of the ecumenical experiment in 1824, which would de facto deprive the Orthodox Church of its dominant status. During the struggle of the "Orthodox opposition" against Western European mysticism and Freemasonry, the system of Orthodox values had a signifi cant impact on the formation of the Russian conservatism. The greatest role in the formation and development of the Russian conservatism in the fi rst quarter of the 19th century was played by such fi gures as A. S. Shishkov, F. V. Rostopchin, Grand Duchess Ekaterina Pavlovna, A. А. Arakcheev, M. L. Magnitsky, A. S. Sturdza and Archimandrite Photius (Spassky). The central fi gure of the Russian conservatism was N.M. Karamzin.

Keywords

Russian Conservatism, Gallomania, Nationalism, the Role of Conservatives in the Events of 1812–1814, the Struggle of the "Orthodox Opposition" against Mysticism and Freemasonry.

For citation

Minakov, A. Yu. (2021). Russian Conservatism in the First Quarter of the 19th Century. Orthodoxia, (3), 14–41. DOI: 10.53822/2712-9276-2021-3-14-41

About the author

Arkady Yurievich Minakov – Doctor of Historical Sciences, Professor of Voronezh State University, 1, Universitetskaya sq., Voronezh, 394000; email: minak.arkady2010@yan-dex.ru

References

Altshuller, M. (2007). Beseda liubitelei russkogo slova. U istokov russkogo slavianofil’stva [Conversation of Lovers of the Russian Word. At the Origins of Russian Slavophilism]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie. [In Russian].

Degtyareva, M. I. (2007). Zhozef de Mestr i ego russkie sobesedniki. Opyt filosofskoi biografii i intellektual’nye sviazi v Rossii [Joseph de Maistre and His Russian Interlocutors. The Experience of Philosophical Biog­raphy and Intellectual Connections in Russia]. Perm: Aster. [In Russian].

Dnevnik V. K. Kiukhel’bekera. Materialy k istorii russkoi literaturnoi i obshchestvennoi zhizni 10–40 godov XIX veka [Diary of V. K. Kuchelbecker. Materials for the History of Russian Literary and Social Life of the 10–40 Years of the XIX Century]. (1929). Leningrad: Priboi. [In Russian].

Ermashov, D. V., Shirinyants, A. A. (1999). U istokov rossiiskogo konservatizma: N. M. Karamzin [At the Origins of Russian Conserva­tism: N. M. Karamzin]. Moscow: Izdatel’stvo Moskovskogo universiteta. [In Russian].

Gornostaev, M. V. (2005). Fedor Vasil’evich Rostopchin [Fedor Vasilyevich Rostopchin]. In Protiv techeniia: istoricheskie portrety russkikh konservatorov pervoi treti XIX stoletiia (chapter 3, pp. 113–141). Voronezh: Voronezhskiy gosudarstvennyi universitet. [In Russian].

Gusev, V. A. (2001). Russkii konservatizm: osnovnye napravleniia i etapy razvitiia [Russian Conservatism: the Main Directions and Stages of Development]. Tver: Tverskoi gosudarstvennyi universitet. [In Russian].

Jena, D. (2006). Ekaterina Pavlovna. Velikaia kniazhna, koroleva Viurtemberga [Grand Duchess, Queen of Wu¨rttemberg]. Moscow: AST. [In Russian].

Kitaev, V. A. (2005). N. M. Karamzin [N. M. Karamzin]. In Protiv techeniia: istoricheskie portrety russkikh konservatorov pervoi treti XIX stoletiia (pp. 171–195). Voronezh: Voronezhskii gosudarstvennyi universitet. [In Russian].

Kniaz’ Aleksandr Nikolaevich Golitsyn – predstavitel’ mistiko-kosmo-politicheskogo konservatizma v tsarstvovanie Aleksandra I [Prince Alexan­der Nikolaevich Golitsyn – a Representative of Mystical and Cosmopolitan Conservatism in the Reign of Alexander I]. (2010). Vestnik Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. Ser. Lingvistika i mezhkul’turnaia kommunikatsiia, (1), 186–189. [In Russian].

Kondakov, Yu. E. (1998). Dukhovno-religioznaia politika Aleksandra I i russkaia pravoslavnaia oppozitsiia (1801–1825) [The Spiritual and Religious Policy of Alexander I and the Russian Orthodox Opposition (1801–1825)]. St. Petersburg: Nestor. [In Russian].

Kondakov, Yu. E. (2000). Arkhimandrit Foty (1792–1838) i ego vremia [Archimandrite Photius (1792–1838) and His Time]. St. Petersburg: Rossiiskaia natsional’naia biblioteka. [In Russian].

Kondakov, Yu. E. (2014). Kniaz’ A. N. Golitsyn: pridvornyi, chinovnik, khristianin: monografiia [Prince A. N. Golitsyn: Courtier, Official, Chris­tian: Monograph]. St. Petersburg: ElekSis. [In Russian].

Lupareva, N. N. (2012). "Otechestvoliubets": obshchestvenno-politicheskaia deiatel’nost’ i vzgliady Sergeia Nikolaevicha Glinki ["Fatherland Lover": Socio-Political Activity and Views of Sergei Nikolaevich Glinka]. Voronezh: Novyi vzgliad. [In Russian].

Meshcheryakova, A. O. (2007). F. V. Rostopchin: u osnovaniia koservatizma i natsionalizma v Rossii [F. V. Rostopchin: at the Foundation of Con­servatism and Nationalism in Russia]. Voronezh: Kitezh. [In Russian].

Minakov, A. Y. (2016). A. S. Sturdza: intellektual’naia biografiia pravoslavnogo myslitelia [A. S. Sturdza: Intellectual Biography of an Ortho­dox Thinker]. Khristianskoe chtenie, (1), 176–194. [In Russian].

Minakov, A. Y. (2020). Istoriia russkogo konservatizma XIX–XXI vv. [History of Russian Conservatism of the XIX–XXI Centuries]. Voronezh: Izdatel’skii dom VGU. [In Russian].

Minakov, A. Y. (2021). M. L. Magnitskii. Iz istorii stanovleniia russkogo konservatizma pervoi chetverti XIX veka. [M. L. Magnitsky. From the History of the Formation of Russian Conservatism in the First Quarter of the XIX Century]. Voronezh: Izdatel’sky dom VGU. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2010). Mikhail Leontievich Magnitsky [Mikhail Leontievich Magnitsky]. Voprosy istorii, (11), 36–49. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2002). Frankobesie [Frankobesie]. Rodina, (8), 18–19. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2002а). "Rassuzhdenie o starom i novom sloge rossiiskogo iazyka" A. S. Shishkova – pervyi manifest russkogo konservativnogo natsionalizma ["Reasoning about the Old and New Syllable of the Russian Language" A. S. Shishkov – the First Manifesto of Russian Conservative Nationalism]. In Problemy etnicheskoi istorii Tsentral’noi, Vostochnoi i Iugo-Vostochnoi Evropy v novoe i noveishee vremia: Sb. nauchn. trudov. Vyp. 1 (pp. 239–253). Voronezh: Voronezhsky gosudarstvennyi universitet. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2004). Opyt tipologii techenii v rannem russ-kom konservatizme pervoi chetverti XIX veka [Experience of Typol­ogy of Trends in Early Russian Conservatism of the First Quarter of the XIX Century]. In Rossiiskaia imperiia: strategii stabilizatsii i opyty obnovleniia (pp. 267–280). Voronezh: Izdatel’stvo Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2005). Rol’ sobyty 1812 g. v stanovlenii russkogo konservatizma [The Role of the Events of 1812 in the Formation of Rus­sian Conservatism]. In Konservatizm v Rossii i Zapadnoi Evrope (pp. 7–17). Voronezh: Izdatel’stvo Voronezhskogo gosudarstvennogo universiteta. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2009). Vozniknovenie russkogo konservativnogo natsionalizma v pervoi chetverti XIX v. v Rossii [The Emergence of Russian Conservative Nationalism in the First Quarter of the XIX Century in Rus­sia]. Vestnik Rossiiskogo gosudarstvennogo universiteta im. Immanuila Kanta. Vyp. 12: Ser. Gumanitarnye nauki, (12), 12–17. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2010). "Tverskaia poluboginia": velikaia kniaginia Ekaterina Pavlovna – lider konservativnoi natsional’no-aristokraticheskoi "partii" ["Tver Demigodess": Grand Duchess Ekaterina Pavlovna – Lead­er of the Conservative National-Aristocratic "Party"]. Rossiia XXI, (4), 102–123. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2011). Russky konservatizm v pervoi chetverti XIX v. [Russian Conservatism in the First Quarter of the XIX Century]. Voronezh: Izd-vo Voronezh. gos. un-ta. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2011а). Predislovie [Preface]. In Shishkov A. S. Ogon’ liubvi k Otechestvu (pp. 5–22). Moscow: Institut russkoi tsivilizatsii. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2013). A. A. Arakcheev – lider konservativnoi "russkoi partii" v 1820-e gg. [A. A. Arakcheev – Leader of the Conserva­tive "Russian Party" in the 1820s]. Vestnik Surgutskogo gosudarstvennogo pedagogicheskogo universiteta, (25), 5–17. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2013). Predislovie [Preface]. In Karamzin N. M. O liubvi k Otechestvu i narodnoi gordosti (pp. 5–58). Moscow: Institut russkoi tsivilizatsii. [In Russian].

Minakov, A. Yu. (2015). Kniaz’-inok Anikita (Sergei Aleksandrovich Shirinskii-Shikhmatov): put’ iz poetov v sviatye [Prince-Monk Anikita (Sergey Aleksandrovich Shirinsky-Shikhmatov): the Path from Poets to Saints]. Khristianskoe chtenie, (4), 105–120. [In Russian].

Minakov, A. Yu., Repnikov, A. V., Chernavsky, M. Yu. (2005). Konser-vatizm [Conservatism]. In Obshchestvennaia mysl’ Rossii XVIII – nachala XX veka: Entsiklopediia (pp. 217–220). Moscow: ROSSPEN. [In Russian].

Nazarenko, E. Yu. (2014). Kniaz’ A. N. Golitsyn v obshchestvenno-politicheskoi i religioznoi istorii Rossii pervoi poloviny XIX veka: monografiia [Prince A. N. Golitsyn in the Socio-Political and Religious History of Russia in the First Half of the XIX Century: Monograph]. Voronezh: Izdatel’sky dom VGU. [In Russian].

Nikolai Mikhailovich (Romanov). (1912). Imperator Aleksandr I [Em­peror Alexander I] (Vol. 1). St. Petersburg: Ekspeditsiia zagotovleniia gosudarstvennykh bumag. [In Russian].

Parsamov, V. S. (2010). Alexander Semyonovich Shishkov [Alexan­der Semyonovich Shishkov]. In Shishkov A. S. Izbrannye Trudy (pp. 5–68). Moscow: ROSSPEN. [In Russian].

Repnikov, A. V. (2014). Konservativnye modeli rossiiskoi gosudarstvennosti [Conservative Models of Russian Statehood]. Moscow: ROSSPEN. [In Russian].

Russkii konservatizm serediny XVIII – nachala XX veka: entsiklopediia [Russian Conservatism of the Middle of the XVIII – Early XX Century: Encyclopedia]. (2010). Moscow: ROSSPEN. [In Russian].

Shevchenko, M. M. (2003). Konets odnogo Velichiia. Vlast’, obrazovanie i pechatnoe slovo v Imperatorskoi Rossii na poroge Osvoboditel’nykh reform [The End of One Greatness. Power, Education and the Printed Word in Imperial Russia on the Threshold of Liberation Reforms]. Mos­cow: Tri kvadrata. [In Russian].

Shirinyants, A. A. (2015). "Konservator": slovo i smysly v russkoi sotsial’no-politicheskoi mysli ["Conservative": Word and Meanings in Russian Socio-Political Thought]. Vestnik Moskovskogo universiteta. Ser. 12: Politicheskie nauki, (6), pp. 112–124. [In Russian].

Vishlenkova, E. A. (2002). Zabotias’ o dushakh poddannykh: religioznaia politika v Rossii pervoi chetverti XIX veka [Taking Care of the Souls of Subjects: Religious Policy in Russia in the First Quarter of the XIX Century]. Saratov: Izd-vo Sarat. un-ta. [In Russian].

Volodina, T. A. (2005). Sergei Nikolaevich Glinka [Sergey Nikolaevich Glinka]. In Protiv techeniia: istoricheskie portrety russkikh konservatorov pervoi treti XIX stoletiia (chapter 4, pp. 142–170). Voronezh: Voronezhskiy gosudarstvennyi universitet. [In Russian].

Yachmenikhin, K. M. (1997). Alexey Andreevich Arakcheev [Alexey Andreevich Arakcheev]. In Rossiiskie conservatory (pp. 17–62). Moscow: Informatsionno-izdatel’skoe agentstvo "Russkii mir". [In Russian].

Yachmenikhin, K. M. (2004). "Arakcheevshchina": istoriograficheskie mify ["Arakcheevschina": Historiographical Myths]. In Konservatizm v Rossii i mire. Ch. 1. (pp. 117–128). Voronezh: Voronezhskii gosudarstvennyi universitet, 2004. [In Russian].

Yachmenikhin, K. M. (2005). A. A. Arakcheev [A. A. Arakcheev]. In Protiv techeniia: istoricheskie portrety russkikh konservatorov pervoi treti XIX stoletiia (pp. 196–217). Voronezh: Voronezhskii gosudarstvennyi universitet. [In Russian].

Zorin, A. (2001). Kormia dvuglavogo orla... Literatura i gosudarstvennaia ideologiia v Rossii v poslednei treti XVIII – pervoi treti XIX veka [Feeding the Double – Headed Eagle... Literature and State Ideology in Russia in the Last Third of the XVIII-First Third of the XIX Century]. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie. [In Russian].

2022-10-14