Социал-традиция

Глава 3. Спираль колониализма

Александр Щипков

< предыдущая часть
 | 
оглавление
 | 
следующая часть >

Колониалистский проект. – Вечный колониализм? – Ориентализм как синдром. – Колониальный бумеранг. – Счёт за колонизацию.


Колониализм является драйвером либерального капитализма, то есть явлением для него практически неизбежным. С самого начала либеральная практика порождает специфический миф культурного превосходства. Чаще всего этот миф существует в облачении идей культурной катехизации, позволяющих легализовать военно-экономическое насилие.

В конце первого тома "Капитала" К. Маркса есть фраза: ""Неведомый бог" колониализма взошёл на алтарь наряду со старыми божествами Европы"1Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. М.: Политиздат, 1983. Т. 1. С. 697.. Этот афоризм подчёркивает высокий, почти религиозный статус идеи европейского культурного превосходства над остальным миром. В более или менее устойчивом виде идейный базис колонизации был сформулирован в "просвещённом" XVIII веке. Например, в трудах маркиза Мирабо достаточно регулярно встречается осевая триада: "архаика – варварство – цивилизация". Чтобы превратить эту градацию в идейный каркас колониализма, достаточно распределить разные народы и общества мира по историческим "стадиям", подчинив их жизненный мир единым законам эволюции. А затем сделать ещё один шаг: оправдать отъём ресурсов у "менее" развитых "более" развитыми. Так и родилась теория социальной модернизации, существующая до нынешнего времени.

О её абсурдности красноречиво свидетельствует хотя бы следующий мысленный эксперимент. Если бы кому-то в XIII–XIV веках пришло в голову описать мир с позиций цивилизационного превосходства, получившаяся картина говорила бы не в пользу ренессансного Запада. Восток представлял собой в это время куда более утончённую и развитую культуру. Британский публицист пакистанского происхождения Тарик Али довольно остроумно описывает Крестовые походы с позиций человека Востока – как борьбу западных варваров с восточным просвещением. Строго говоря, согласно либеральной логике "модернизации", Запад в XIV веке как менее развитая цивилизация должен бы был модернизироваться по "восточной модели" (более развитой) и не помышлять ни о какой власти над миром.

Важно понимать, что колониальная модель управления воспроизводит именно эту двухступенчатую модель; колониализм – это, по сути, локальное рабовладение, ремейк ушедшей эпохи. Таков исходный принцип. В целом же семантика колониализма требует обратить внимание на целый ряд концепций, начиная с примитивного культур-расиз-ма в виде тезиса о "бремени белого человека" и понятия terra nullius. Как известно, понятие terra nullius было перенесено из римского права в концепцию международного права для обозначения статуса территории, которая находится "под суверенитетом" какого-либо государства.

В рамках концепции terra nullius были оформлены, например, "права" Британии на весь Австралийский континент, а все жители Австралии были объявлены "подданными Британской короны". Из понятия "ничейная земля" вытекала и так называемая "доктрина открытия", которая де-юре передавала права аборигенов на землю, признанную "ничейной", колониальным и постколониальным правительствам. Это положение было положено в основу международного права в 1823 году после серии решений Верховного суда США, самое известное из которых – решение по делу "Джонсон против Макинтоша". Решение было использовано как прецедент при появлении "Закона о переселении индейцев" в 1830 году.

Такова исходная точка "юридического" определения суверенитета. Разумеется, такой подход в рамках либерализма имеет своё ближайшее основание в доктрине естественного права и идее универсальной юрисдикции. Он представляет собой операцию разграничения (сепарации) под видом определения: кто является субъектом "естественного права", а кто – не является. Как несложно заметить, это разделение не декларируется на уровне определения "естественного права" как такового, но возникает сразу же, как только концепция выходит из теоретической в практическую плоскость – в область реальных экономических и властных отношений. Таким образом, де-факто эта юрисдикция не универсальна.

Первый период обширных колониальных завоеваний относится к XVI – началу XVII века. Затем идёт период "переваривания" завоёванного, а в XVIII веке наблюдается новый всплеск. В конце XIX века совершается глобальный раздел мира европейскими державами. А в начале ХХ века имеет место уже попытка "пересмотра итогов колонизации", сопровождающаяся двумя мировыми войнами.

Возвращение в ХХI веке культур-расистской и неонацистской риторики в упаковке либерального дискурса вызвало шок в либерализированном обществе. Но, в сущности, в этом мало удивительного, да и термин "возвращение" достаточно условен.

Вообще-то, расизм, включая нацизм (национал-расизм), является конститутивным элементом западного сознания. Как правило, очередная стадия открытого расизма, которую проходит либеральное общество, – это результат очередного структурного упрощения либеральной эпистемы в моменты нарастания противоречий и кризисов. Наиболее яркий пример такого упрощения – Германия 1930– 1940-х годов.

Феномен германского нацизма, в сущности, не представлял ничего принципиально нового. В рамках своей политики Гитлер просто перенёс в Европу те методы, которые раньше применялись европейцами на окраинах мира. Теперь Центральная и Восточная Европа стали их объектом. Именно это вызвало у отдельных европейцев шоковую реакцию. Европейское сознание обнаружило себя на месте Другого. Именно реверсивная идеологическая матрица колониализма играла основополагающую роль в политическом феномене фашизма.

Укажем его истоки на немецком материале.

"В 1886 году была основана Королевская Прусская комиссия по колонизации: тогда же начался судьбоносный спор о том, какая колонизация нужна Германии – "морская", как в Африке, или "внутренняя", как в Польше. В споре принял участие Макс Вебер, опубликовав обзор, в котором рекомендовал собственную версию внутренней колонизации "варварского Востока". Соавтором Вебера в этой работе стал Густав Шмоллер, один из лидеров движения внутренней колонизации. Как историк Шмоллер опирался на пример прусского Drang nach Osten (натиска на восток) и подчёркивал роль программ переселения при Фридрихе Великом, которые он тоже считал примером "внутренней колонизации""2Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М., 2013. С. 36..

Именно собственная теория колонизации определяла, хотя и в разное время по-разному, политику Германии в первой половине ХХ века. Ею объяснялась и агрессия против СССР. Причём, что характерно, доктрина колонизации менялась от более умеренной ("внутренняя колонизация") к более радикальной ("морская колонизация", согласно не совсем удачному определению Королевской Прусской комиссии). Эта радикализация происходила в период гитлеровского правления. Если бы в войне между Германией и СССР Германия одержала верх, граница "цивилизованного мира" переместилась бы и Россия превратилась в обыкновенную восточную колонию. Россия и рассматривалась как потенциальная колония: "Если Европе нужны земли, их можно получить только за счёт России"3Hitler, Adolph. Mein Kampf trans. London: Hutchinson, 1969. P. 125..

По свидетельству М. Саркисянца, "сам Гитлер утверждал, что его политика строилась на основе английских моделей. В 1935 году он заявил: "Только у меня, подобно англичанам, хватит жестокости, чтобы добиться цели... Наша цель – не Данциг, – заявил Гитлер 23 мая 1939 года. – Наша цель – расширение жизненного пространства на Востоке""4Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской "расе господ". Курс лекций, прочитанный в Гейдельбергском университете. СПб.: Академический проект, 2003. С. 30.. И это пространство на Востоке должно было стать "германской Индией". "За несколько месяцев до того, как Адольф Гитлер начал немецким мечом обеспечивать для немецкого плуга пространство на Востоке, он напомнил своим "соотечественникам, товарищам по партии и национал-социалистам": "Я восхищаюсь английским народом. В деле колонизации он совершил неслыханное""5 Там же. С. 32..

Важно отметить, что культур-расистский характер западноевропейской идеологии проявился в двойном стандарте: методы, применяемые на окраинах мира, официально считались прогрессивными и "развивающими" эти окраины, своего рода историческим культуртрегерством. Но те же самые методы в европейских границах в какой-то момент подлежали осуждению. Причём даже эта весьма поверхностная форма осуждения, как показали события 2014 года на Украине, оказалась вынужденной и временной мерой: всего лишь неизбежной реакцией на победу СССР во Второй мировой войне.

Вполне очевидно, что в случае победы Германии над СССР немецкий колониалистский Генеральный план Ост (нем. Generalplan Ost)6 Программа освоения Третьим рейхом новых территорий в Восточной Европе предполагала депортацию с территории западной части СССР до 75– 85% населения за Урал. осуществлялся бы без особых нареканий со стороны европейского истеблишмента. Всё происходящее на территории бывшей Советской России воспринималось бы как стандартная культуртрегерская практика европейских цивилизаторов по отношению к дикарям, обитателям terra nullius.

Не секрет, что, например, в Германии благодаря историку Эрнсту Нольте давным-давно используется понятие "нормализация истории". Это делается для того, чтобы освободить национальное сознание немцев от травмирующего фактора Второй мировой войны – как от горечи поражения в ней, так и от клейма нацизма. Причём с моральной точки зрения эти усилия, мягко говоря, небезупречны. Сам Э. Нольте в книге "Фашизм в его эпоху" и других работах утверждал, что "фашизм – это антимарксизм, который стремился уничтожить противника благодаря созданию радикально противостоящей и тем не менее соседствующей идеологии и применению идентичных, хотя и модифицированных методов". На самом-то деле нацизм уходит корнями в колониальную эпоху и гораздо древнее большевизма. Но Нольте и его последователи уверены в том, что гитлеризм – это "зеркальное отражение иудеоболь-шевизма и неизбежная реакция на него", а преступления советского режима они предлагают считать подлинной причиной "европейской гражданской войны", поскольку это, мол, некие "азиатские преступления"7 См.: Nolte E. Der Faschismus in s einer Epoche: Action fran-çais e, Italienischer Faschismus, Nationalsozialismus. München: R. Piper, 1963; Nolte Е. Der Europaische Burgerkrieg. 1917–1945 // Nationalsozialismus und Bolschevismus. Propilaen, 1937. S. 310–311.. После реабилитации нацизма в 2014 году понятие "нормализация немецкой истории" перестало считаться даже спорным, не то что неприличным8 См., напр.: Дрожжин С . Н. Призрак неонацизма: Сделано в Новой Европе. М.: Алгоритм, 2006..

Историк Наталья Нарочницкая совершенно справедливо замечает: "Э. Нольте интерпретировал Вторую мировую войну не как продолжение извечных стремлений к территориальному господству, а как начатую Октябрьской революцией "всеевропейскую гражданскую войну" между двумя "идеологиями раскола". Европа же, по Нольте, впала в грех фашизма исключительно для защиты либеральной системы от коммунизма и лишь потом уподобилась своему сопернику... С лёгкой руки Э. Нольте коммунизм, всегда и везде считавшийся главной антитезой фашизму, стали называть его прототипом... Теперь главный критерий – отсутствие "американской демократии""9Нарочницкая Н . А. За что и с кем мы воевали? М.: Минувшее, 2005..

Это типичный пример "нормализации истории" в исполнении респектабельных немецких учёных. Никакого стремления к объективизации и тотальной демифологизации в их усилиях, конечно, не прослеживается.

И вот ещё более развёрнутое сравнение с днём сегодняшним.

"Карта расширения НАТО как две капли воды похожа на карту пангерманистов 1911 года, когда Германия кайзера Вильгельма ставила практически те же цели, что потом гитлеровская Германия: Прибалтика, Украина, Крым, Кавказ. А в результате – "отсечение от двух морей – Балтийского и Понта Евксинского", которые сделали Россию в своё время державой, без которой "ни одна пушка в Европе не стреляла". А нам всё твердят об СССР, соперничающем с гитлеровской Германией за мировое господство! Скорее, судя по сегодняшнему Drang nach Osten, можно подумать, что борьба с Гитлером со стороны англосаксов была семейным спором о владычестве над миром. Разве под припев о продолжении борьбы за вселенскую демократию НАТО не устремился на Восток, обосновав этим даже агрессию против Югославии? Сначала объектом была "империя зла" , после того, как она сдала все свои геополитические позиции, – им стала антиатлантическая Югославия, потом Афганистан, затем "недемократический" Ирак, который якобы уже только поэтому готов употребить оружие массового поражения против вселенской демократии. Именно таков смысл интерпретации современной истории в письме Е. Боннер и В. Буковского, призывавших Америку не останавливаться на достигнутом и продолжить борьбу, включив в число целей нынешнюю Россию, осмелившуюся сопротивляться дав-лению"10Нарочницкая Н . А. Война продолжается, но против кого? URL: http://e-libra.ru/read/209268-za-chto-i-s-kem-my-voevali.html..


В середине ХХ века подъём народно-освободительных движений, казалось бы, готов был навсегда похоронить колониальную зависимость. Но на стыке XX–XXI веков наблюдается всплеск неоколониализма, сопровождающийся ростом финансовой зависимости (МВФ) и информационного неравенства.

До ХХ века колониальная идеология оформлялась в терминах вроде "бремени белого человека", в утверждениях о необходимости цивилизовать дикарей. Этот лексикон устарел, когда набрал силу марксизм, под влиянием которого такие явления, как мировое неравенство и зависимость одних стран от других, были переведены на язык политэкономических категорий. Поэтому во времена СССР речь шла о противостоянии двух социально-политических "систем", но не "двух культур" или "двух цивилизаций". Само существование альтернативы, пусть даже советской с её очевидными изъянами, вынуждало выбирать выражения. После распада советского блока либеральный мейнстрим вновь возвращается к доктрине открытого, а не экономически замаскированного колониализма. Доктрине – если использовать либеральный язык – абсолютно тоталитарной.

Сегодня сублимация политических идей уходит в прошлое. Социальное неравенство вновь оправдывается культур-расизмом. При этом замена понятия "культурная неполноценность" на "несоответствие демократическим стандартам" вряд ли может кого-то обмануть: эвфемизмы – продукт языка, а не политической реальности. В связи с этим можно уверенно говорить о регрессе, об архаизации либерально-капиталистической системы и о неоколониализме. Поэтому есть смысл вернуться к вопросу о менталитете колонизатора.

Объект колонизации в сознании колонизатора представлен в образе Другого. Конструирование собственной идентичности строится по принципу "мы – они" и требует проведения жёсткой границы – как территориальной и культурной, так и ценностной. Тот же самый принцип заложен в концепции глобального доминирования, "вторичной модернизации" и "демократических ценностей", которые де факто делят нации на цивилизованные (доминирующие) и нецивилизованные (зависимые). Именно ценностные отличия оправдывают миф превосходства, который в XIX веке формулировался как "бремя белого человека" (в частности, Р. Киплингом). Таковы представления, конструирующие европейскую идентичность в самих её основах, и эти основы – расистские. Поэтому появление нацизма в ХХ веке – явление отнюдь не случайное, но, напротив, закономерное. Это перенос колониалистских практик с окраин мира в центр Европы.

Колониализм, а с ним и расизм не могут полностью исчезнуть, пока существует либерально-капиталистическая система и соответствующая ей идентичность ("протестантская этика и дух капитализма", согласно Максу Веберу). Поскольку чтобы всё время воспроизводиться, этой идентичности необходимо разделение, противостояние и насилие.

По мере того как в центрах накопления капитала проявляются циклические кризисные и "стабильные" периоды, колониальная экспансия то усиливается, то приостанавливается. Правда, обывателю непросто понять эти закономерности, особенно когда колониализм приобретает финансово-экономические и культурообразующие формы, определяя саму идентичность "западного мира".

Примечательно, что для русско-византийской "континентальной" цивилизации колониализм как родовая особенность в принципе не характерен. В Византии крепостное право исчезло уже к XII веку. В рамках внешней политики, в отличие от западного колониализма, практиковалась мягкая ассимиляция – включение в орбиту империи. В России же крепостное право ужесточилось тогда, когда страна поменяла государствообразующую концепцию – вместо идеи неовизантийской преемственности ("Москва – Третий Рим") была принята доктрина вестернизации на тяжёлых для народа условиях.

Пройдя индоктринацию вестернизацией, Россия заняла подчинённое место в мировом разделении труда на правах поставщика зерна: дворянская верхушка получала сверхприбыли от хлебной торговли. Это делало очень выгодным использование сверхдешёвого крестьянского труда, укрепляло институт крепостного права. Таким образом, именно компрадорский правящий класс и глобальная зависимость, а отнюдь не монархическая государственность, обеспечивали отставание России, архаизацию экономической и политической жизни. В конечном счёте именно хлебная дворянская верхушка в 1917 году радостно "сдала" Государя.


В последнее время в западной политике наряду с ростом влияния нацистских и ультраправых идей (особенно в Восточной Европе) и диктата финансово-экономических институтов (МВФ, ВТО и др.) всё более ощутимы симптомы неоколониализма, в частности доминирования (гегемонии) "титульной" англо-американской культуры.

Одним из их проявлений следует считать "ориентализм" – дискурс западных элит о мировых окраинах, прежде всего о Востоке. В современной западной мысли по-прежнему доминирует образ Востока как чего-то монолитного и противостоящего Западу – эту ситуацию описывает, в частности, доктрина "конфликта цивилизаций" С. Хантингтона. Тот факт, что сами народы Востока такого противопоставления не знали и лишь в колониальную эпоху заимствовали его от европейцев (эффект "колониалистского бумеранга", используя термин Х. Арендт), не учитывается в рамках данной схемы. Не говоря о том, что само понятие "Восток", в которое укладываются такие разные цивилизации, как арабская, китайская и индийская, в действительности представляет собой теоретический конструкт, не обладающий реальным положительным смыслом и сводимый по своей семантике к негативному понятию "Не Запад" (по аналогии с "Украина – Не Россия" и "Украина – Антироссия"). Иначе говоря, удобный, адаптированный и предельно размытый образ Востока используется западным сознанием для специфических целей – для легитимации собственного мифа исключительности, культурного и политического мессианизма и экспансии.

Закономерен вопрос: что бы произошло, если бы Другой в лице Востока ("третьего мира", "глобального Юга" и т. п.) смог полностью ассимилироваться в западной культуре? На первый взгляд, это привело бы к нарастанию процессов вторичной модернизации в планетарном масштабе. В действительности ситуация сложнее. Как Запад не способен предоставить Востоку возможность оставаться "патриархальным", не затронутым вестернизацией, так он не способен и допустить его полной ассимиляции. Для политических нужд западных элит оптимален как раз неопределённый, промежуточный статус "периферии", статус Востока как "недозапада", поскольку именно такое положение обеспечивает извлечение из отношений с Востоком цивилизационной ренты, вывоз капиталов и ресурсов и утверждение культурной гегемонии.

Иными словами, колониальный мир – это мир, разделённые части которого находятся на расстоянии "полувытянутой" руки друг от друга. Вместо хрестоматийного "Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись" стоило бы сказать, что эти два мира не могут ни сойтись, ни разойтись по вине Запада.

В большинстве случаев культурная гегемония достигается за счёт навязывания Другому его ложного образа. Это не что иное, как принудительное формирование чужой идентичности. Навязывание идентичности – часть культурных практик неоколониализма. Их нарастание наблюдалось в 1960-е, когда на волне молодёжных революций проявился интерес к ориенталистике. Сегодня это явление называют новым ориентализмом, в рамках которого Запад вновь конструирует для себя "глобальный Восток". Или иначе: сегодняшняя ориентальная версия восточной культуры навязывается реальным странам и народам Востока в качестве западного стандарта. На первый взгляд дискурс ориенталистских исследований толерантен, поскольку целиком и полностью строится вокруг фигуры цивилизационного Другого. Но этот Другой есть обобщённый образ, построенный в западном интеллектуальном пространстве, и его изучение – это изучение отвлечённого конструкта вместо аутентичной культурной реальности.

Вначале культурный симулякр репрезентируется западной аудитории, затем, проходя через пространство чёрного ящика под названием "диалог культур", вменяется и навязывается изучаемой культуре как якобы аутентичный. Считается, что при этом соблюдены требования гуманистического подхода, исключающего позицию дискриминации. На деле же происходит разрушение чужой идентичности и включение её суррогата в западную парадигму, что, безусловно, является одним из проявлений вестернизации. Аналогичный принцип заложен в концепцию "локальных идентичностей", существующую в рамках современной регионалистики.

Тема культурных симулякров ориентализма и их использования в политике обсуждается в работах А. Негри, С. Амина, Э. Саида. Так, Эдвард Саид обвиняет западную науку в духовной поддержке и оправдании колониализма через "ложный образ Востока". Он пишет: ""Ориентализм" чаще всего воспринимали как своего рода голос порабощённых (обездоленные всего мира вдруг заговорили), нежели как мультикультуралистский и одновременно критический анализ власти, использующей знание для расширения своего влияния. Таким образом, я в качестве автора исполнял предписанную мне роль: быть саморепрезентацией того, что прежде было подавлено и искажено в научных текстах, составляющих дискурс, исторически обращённый не к народам Востока, а всё тому же Западу".

Саид постоянно возвращается к понятию orientals ("восточные"). Эта установка связана с тем, что автор понимает методологию западной ориенталистики как пример имперской дискурсивной практики. По его мнению, в самой традиции ориентальных исследований заложена одна из авторитарных практик позднелиберальной эпохи, практика плюралистической репрессивности.

Обратив внимание на российское идеологическое пространство, мы обнаружим, что роль сконструированного Другого в нём играют культ субъектов "модернизации" (вместо реальной модернизации) и многочисленные образы global russians – это же понятие, по существу, лежит и в основе украинской проектной идентичности. С точки зрения западного политического истеблишмента и большей части научного сообщества, Россия вписана в парадигму восточных культур. Историческая Византия для них также часть "Востока", остававшаяся христианской едва ли не по недоразумению. Этим убеждением подпитывается политика по "оттеснению России от тёплых морей", вытеснению её из европейского пространства, печально известная концепция "Междуморья" и иные геополитические проекты и доктрины.

К сожалению, русско-византийская культура, будучи тесно связанной с европейской, менее остро реагирует на деструктивные практики агрессивного ориентализма, нежели Ближний Восток, где всегда помнили и помнят о набегах крестоносцев, или Дальний Восток. В рамках восточных культур грань между "своим" и "чужим" гораздо более ощутима. Российская же ситуация обнаруживает наличие серьёзных проблем с пониманием национальной идентичности, и эта ситуация вызывает тревожные ожидания у критически мыслящих представителей русской культуры.

Постсоветская модель компрадорского капитализма возникла в поле постпротестантской идеологии и находилась в глубоком противоречии с реальным историческим опытом русского народа. Поэтому до сих пор Россия остаётся чем-то вроде конструктора, наспех собранного с помощью либеральных технологий. Комплекс либеральных идей в России постоянно путают с национальной идентичностью, хотя на Западе такой подмены нет. Там идентичность и традиция рассматриваются как неприкосновенный исторический ресурс, а либерализм, консерватизм, социализм – только как политические инструменты.

Главным фактором размывания русской идентичности до 2014 года были бессмысленные поиски "национальной идеи" и кощунственный "кастинг" ложных идентичностей, имевший целью замаскировать идентичность подлинную. Но в русском культурном контексте образ Святой Руси как "сосуда истинной веры" и образ социальной справедливости, "общества равенства и братства" – это разные проекции одной идеи, части одного целого. Восходят эти вариации к единому инварианту, к идее Третьего Рима. Данную идею, лежащую в основе детско-родительского комплекса русской культуры, не могла расщепить до конца даже революция. Режимы и правительства приходят и уходят, а византийская культурная матрица остаётся в памяти народа.


Вспомним ещё раз о таком явлении, как перенос в 1930– 1940-е годы колониальных практик с территории колоний на территорию бывших метрополий.

Феномен возвратного эффекта, или "обратной связи", в процессе колонизации был замечен и описан достаточно давно и получил название "колониального бумеранга". Термин "колониальный бумеранг" был использован в 1951 году Х. Арендт, которая имела в виду перенос колониальных методов в метрополию, приводя в пример холокост европейских евреев.

Сегодня мы являемся свидетелями колониального бумеранга иного типа. На этот раз он запущен не "сверху" самими политическими элитами, а "снизу" и представляет собой некий исторический перевёртыш. Сегодня последствия колониализма возвращаются в Европу с миллионами беженцев и исламским терроризмом, под грохот взрывов в метро, аэропортах и магазинах. Это горькая, но неизбежная расплата за века колониального владычества.


Тем не менее в ближайшие десятилетия будет иметь огромное значение признание и закрепление за народами, подвергшимися колонизации и геноциду, статуса народов-жертв. Такое признание пока ещё представляет непреодолимую проблему для западного сознания. Это особенно хорошо видно на фоне реабилитации нацизма в последние годы.

Соблюдая интеллектуальную честность, необходимо признать, что нацизм – это ядро идеологии модерна и социально-политической системы колониального капитализма, поэтому у них не может быть правой альтернативы, только левая.

Этот ход мысли настолько очевиден, что ни на Западе, ни в России он не опровергается, хотя всячески игнорируется: в академической среде по идеологическим причинам, в обывательской – по психологическим. Во многом это связано с механизмом вытеснения нежелательных содержаний из коллективной памяти общества. Ведь фашизм – это особый, травматический опыт. Он изменил социальный характер западного человека; в ХХ веке это констатировал философ Теодор Адорно, когда заявил, что "после Освенцима нельзя писать стихи".

Однако перестройка европейского сознания так и не началась, несмотря на клятвенные заверения в "денацификации". Проблема в том, что фрустрация западного сознания не достигла катарсиса и не кончилась покаянием. Если отказ от большевизма произошёл сравнительно легко (причём задолго до крушения СССР), а большевистский период по историческим меркам не так уж долог, то Запад живёт в колониалистской парадигме несколько веков. И сегодня фашизация общества лишь усиливается.

Западноевропейское общество больно, и, судя по событиям 2014– 2015 годов, больно очень тяжело. Но признать это сложно. Ведь осознание данного факта таит в себе экзистенциальную угрозу идентичности модерна. Потому и возникают мифы и искусственные концепции вроде доктрины двух тоталитаризмов. Но нынешний мировой кризис вселяет в этом смысле определённые надежды. Сейчас общество модерна подошло именно к кризисной исторической точке. Ему предстоит прозрение и покаяние.

Прошедшая некоторое время назад революция в историографии частично сняла табу с освещения новой проблематики, к которой относится покаяние за колониализм. Социолог Майкл Манн приводит данные об ужасающем количестве жертв, которые лежат на совести стран "первого мира", о том же пишут Мануэль Саркисянц, Борис Кагарлицкий и другие западные и российские исследователи11Mann, M. The Sources of Social Power. Cambridge, 1996; Кагарлицкий Б . Ю. Cчёт на миллионы. Хороший фашизм и фашизм плохой / Русская жизнь. URL: http://www.rulife.ru/mode/article/1307. Они признают, что становление либеральных демократий сопровождалось этническими чистками, которые принимали масштабы геноцида.

Но исследование указанных проблем всё ещё молчаливо блокируется внутри западного научного сообщества. Так, например, изучение вопроса об использовании рабского труда "остов" (выходцев с восточных территорий) или идейной преемственности между британскими и германскими нацистскими идеологами (в частности, идея "расы господ") в современной Германии не приветствуется, как изучение последствий атомной бомбардировки Хиросимы не приветствуется в США.

Россия – наследница византийской ветви европейской цивилизации. Её задача – принять исповедь Запада, его отказ от антигуманной "гуманистической" доктрины либерализма и признание общества модерна утратившим исторический ресурс. Её долг – помочь западным соседям достичь болезненного, но необходимого покаяния, за которым должно начаться выздоровление.

< предыдущая часть
 | 
оглавление
 | 
следующая часть >