БиографияКнигиСтатьиВидеоВконтактеTelegramYouTubeEnglish version

Английский фактор формирования европейского комплекса превосходства

Глава 7 из книги «Незавершён­ный нацизм»

Александр Щипков

Либеральный капитализм является англо-американской моделью миропорядка, но его мультирасистская идеоло­гия выступает как метанарратив (или «привилегирован­ное означающее» – в терминах Ж. Деррида) современной культуры. Её адепты, объявив себя носителями дефиниций «общечеловеческого», претендуют на роль носителей дефи­ниций всей мировой цивилизации и истории.

Однако религиозное поклонение «титульной» ан­гло-американской культуре начинает ослабевать. Поэтому в самом ближайшем будущем современный либерал-ра­сизм будет предметом уже не только социологического и политико-идеологического, но и культурологического, этнокультурного изучения. В ходе этого изучения придёт­ся учитывать (а не замалчивать, как прежде) очевидный факт: расистские концепции XIX–XX веков, как и совре­менные мультирасизм и неонацизм, имеют британское происхождение.

Ранним и очень важным источником нацистско-расистского ядра модернистских идеологий являются осо­бенности менталитета английских пуритан XVII века. Именно в это время начал складываться британский комплекс исключительности1 (не следует смешивать по­нятия цивилизационной исключительности и цивилизационной уникальности: уникальны все в равной мере, исключительность же предполагает превосходство). В мировоззренческом отношении эта пуританская идея напоминает описанную ранее кальвинистскую доктри­ну двойного предопределения. Но на английской почве данный мотив получает собственную аранжировку – включает идею исключительной роли Англии и англий­ского народа в истории церкви2. Продолжением это­го направления мысли в 1610–1620-х годах становится трактовка англосаксонских пуритан как «нового избран­ного народа», а Америки – как новой «земли Обетован­ной». Таким образом, можно констатировать, что нарас­тание идей мессианства и религиозного превосходства в коллективном сознании определённой части англи­чан сопровождалось усилением ветхозаветных мотивов и трактовок.

Новоанглийские историки XVII века (Э. Джонсон, У. Хаббард, К. Мэзер и др.) изображают колонистов как некий новый избранный народ, совершивший по воле Бога свой «исход» из Англии, чтобы оградить истинную религию от посягательства Антихриста.

Интересно, что сама идея «второго избранного на­рода» не казалась пуританам ни абсурдной, ни пародий­ной. Но именно наложение мотива новой избранности на привычный христианский идейный комплекс позволяло вывести на британской почве представление об исклю­чительности и особой миссии англичан не в последнюю очередь в самом христианском мире. Эта миссия на пер­вых порах обозначалась как очищение христианства от влияния идей Антихриста. В полемике пуритане нередко сравнивали своих религиозных оппонентов с сатаной.

Группа так называемых сепаратистов, ещё более ради­кальных, чем обычные пуритане, подчёркивала единство «истинных реформатских церквей», стремясь отделить себя и своих детей от «ложных церквей», – именно от кон­цепта «отделения» (separatio) и происходит «сепаратизм».

Характерно, что мотивы «исхода», «земли Обетован­ной» и «города на холме» были использованы и в качестве метафоры внутреннего «пути ко спасению» и одновремен­но в качестве основания для отчуждения англичанами ин­дейских земель – что уже можно рассматривать как скла­дывание религиозного базиса колониализма.

Пуритане XVII века полагали, что Господь заключил с английским народом «ковенант» (договор), выделив та­ким образом его из числа европейских народов в каче­стве избранного. Эта исключительность трактовалась од­новременно как бремя ответственности перед другими народами – наряду с дарованной Богом властью. Трудно удержаться от параллели с американским радикальным протестантизмом ХХ века, в частности с течением диспенсационализма, закрепляющим за англо-американскими протестантами тот же статус «второго избранного народа», а за Америкой идею Manifest Destiny (проявленной судьбы).

Строго говоря, после предпринятого «исхода» в Амери­ку уже можно говорить не об английской, а об англо-аме­риканской идее.

Примерно в это же самое время возникают пер­вые признаки обмирщения пуританской доктрины. так, например, историк Дж. Бэнкрофт, основатель «романти­ческой» школы американской историографии, тогда же, в XVII веке, описывает пуританизм как «предтечу демо­кратии», поскольку он опирается не на духовенство, а на «христианский народ». В конечном счёте это означает политический суверенитет как высшую религиозную ценность, связывая его, однако, именно с ветхозавет­ным общественным идеалом. Параллельно формирова­лась и экспансионистская установка. Как шутили истори­ки XVII–XVIII веков, «пуританин, который не лезет в чужие дела, – это оксюморон».

Как нетрудно заметить, религиозные предпосылки ра­систского мышления сочетаются с быстрым и радикальным развитием глобального капитализма и обслуживающей его либеральной идеологии – как раз тех явлений, которые в Англии как ведущей колониальной державе проявились наиболее ярко. Постепенно стандарты британской мысли, включающие мифы национального превосходства, мес­сианизм, социал-дарвинизм и прогрессистский универса­лизм, становятся идеологическим фоном, идейной средой, в которой формируется общеевропейское и американское общественное и политическое сознание. Особенно явно эта зависимость проявилась в контексте колониалистской политики.

Ещё одним важным источником, помогающим в ана­лизе европейских истоков расизма и либерализма, может служить широко известная книга «Английские корни не­мецкого фашизма. От британской к австробаварской »расе господ«» историка Мануэля Саркисянца3. Материалы этой книги позволяют говорить уже о нацизме и расизме ХХ века как о явлениях, которые имеют британские корни, но при этом внутренне присущи всей западной культуре эпохи модернити.

Так, например, в кайзеровской Германии подражание британским стратегиям было положено в основу собствен­ной политики, и это касалось не только административ­но-военных мер в колониях – влияние было значительно более глубоким, речь шла о многоаспектном мышлении в расистском духе. Карл Петерс, один из первых немецких государственных деятелей, отвечавших за колониальный курс в Африке, заявлял: «Я всегда ссылался на британскую колониальную политику как на важнейший фактор»4. Он восхищался тем, что «многие сотни тысяч людей в Англии могут наслаждаться досугом, потому что на них работа­ют многие миллионы представителей чужих рас» <...> «происходящее в Британской империи всегда интересует нас в первую очередь: ведь там... Наши наставники...». Это его мировоззрение, по его словам, сформировалось за вре­мя его пребывания в Англии и помогло ему стать круп­ным политиком: «Каждый день пребывания в лондонском Сити... давал мне новый конкретный урок колониальной политики»5.

Одна из несомненных удач книги Саркисянца состо­ит в том, что автор отыскал в либеральном мировоззре­нии именно тот смысловой слой, который является пере­ходной зоной между этническим и социальным расизмом. так, ещё в 1850 году, пишет Саркисянц, «эдинбургский про­фессор анатомии Роберт Нокс... стал приписывать ирланд­цам целый ряд качеств, несовместимых с чертами среднего класса», то есть определил ирландцев (шире – кельтов) как экономически несостоятельную расу. По мнению Нокса, «источник всех бед Ирландии кроется в расе, кельтской расе Ирландии... Следует силой изгнать эту расу с земель... они должны уйти. Этого требует безопасность Англии»6.

Мануэль Саркисянц подчёркивает, что «только в Англии расистская идеология вытекала непосредственно из нацио­нальной традиции: мало того что последняя была ветхоза­ветно-пуританской – ситуацию усугубляло и восприятие социального неравенства как части английского культур­ного наследия (низы испытывали благоговение и уваже­ние к верхам, а верхи относились к ним с презрением)»7. И здесь же, ссылаясь на мнение Ханны Арендт, он утвержда­ет, что сословное неравенство воспринималось почти как неотъемлемая характеристика английского национального характера. Именно «общественное неравенство было осно­вой и характерным признаком специфически английского общества, так что представление о правах человека, пожа­луй, нигде не вызывало большего раздражения»8.

Особый интерес представляет роль «правозащитной» и «антидискриминационной» риторики в либерал-ра­сизме. Этот элемент также внесли в либерал-расистский колониалистский дискурс представители английского, а позднее и американского истеблишмента. Ещё в пери­од англо-бурской войны возникла необходимость в гра­дации собственно колониалистских практик – бурских и британских – на «плохие» и «хорошие». Для этого был впервые задействован дискурс «защиты прав и свобод», который сочетался не только с военными, но и с чисто ка­рательными мерами. В англо-бурской войне англичанами впервые в истории была использована практика создания концентрационных лагерей.

Таким образом, можно утверждать, что начиная по крайней мере с XIX века расистская идеология Запада представляет собой двухуровневую систему: британский стандарт и набор его европейских, континентальных и аме­риканских версий. Поэтому речь должна идти не об отдель­но взятом расизме или нацизме (на котором специализиро­валась Германия в 1930–40-е годы), но о многоаспектном мультирасизме британского образца, включая и националь­ный (нацизм), и культурный и цивилизационный.

Мультирасистская идеология, имевшая начиная с XIX века британский фундамент, – это единая общеевро­пейская система. Идеология третьего рейха 1930–40-х го­дов является в ней очень «ярким», но всё же частным случа­ем англоцентричного общеевропейского феномена. Сегодня этот феномен выступает уже в виде английского и амери­канского трансатлантизма.

Неолиберальная атлантистская социальная доктрина включает в себя несколько компонентов:

идею культурного и цивилизационного превосходства «политически развитых» наций и стран, якобы об­разующих «цивилизованный мир»;

утилитаризм, утверждающий происхождение обще­ственного блага из эгоистической тотальной конкуренции;

прогрессистский фатализм – веру в тотальный Про­гресс всего и сразу, в «прогресс вообще»;

протестантскую идею избранности ко спасению, в секулярной форме превратившуюся в оправдание соци­ального и культурного неравенства;

социал-дарвинизм и мальтузианство, утверждаю­щие пользу естественного отбора в человеческой среде и ненужность «лишних» людей;

принцип статусного потребления, формирующий человеческий тип, определяемый как «эго-машина» и «фа­брика желаний».

Этот набор идеологем якобы даёт атлантистской эли­те санкцию на неограниченное, экстерриториальное при­менение силы.

Важным признаком атлантистских политических мо­делей, основанных на пананглизме и панамериканиз­ме, является принцип экстерриториальной кратократии, то есть применения своих норм и установлений – юри­дических, политических и прочих – за пределами тер­ритории собственной страны. К таким практикам можно отнести попытку госпереворота в турции (2016 год), по­пытку назначения нового президента в Венесуэле, под­держку терроризма (Сирия), государственный переворот на Украине.

Принцип экстерриториальной кратократии отражён в таких положениях американской военно-политической стратегии, как «глобальное доминирование» или «глобаль­ный контроль».

Так, например, в 2011 году США и НАТО соверши­ли «гуманитарное вмешательство» в Ливию, убили лиде­ра страны Муаммара Каддафи и превратили богатейшую страну региона с высоким уровнем социальных прав на­селения в фрагментированную территорию, охваченную преступностью и работорговлей.

Атлантистские критерии господствуют также в трак­товке понятий «стандарты демократии» и «права челове­ка». При этом приоритеты деятельности профессиональных правозащитников из других стран всегда «случайно» сов­падают с позицией внешнеполитических ведомств США и Великобритании.

Характерно, что на законности многих подобных опе­раций англо-американские элиты, в общем, и не настаи­вают: например, выступление бывшего госсекретаря США Колина Пауэлла с пробиркой, содержащей возбудитель «си­бирской язвы», принятой в качестве повода для нападения на Ирак, официально было признано ошибочным.

Легко заметить, что атлантистский дискурс постоянно воспроизводит расистскую матрицу в процессе культурной коммуникации: таким образом, меняются лишь её истори­ческие формы, но содержание остаётся неизменным.

В морально-этическом смысле данный феномен яв­ляется полной зеркальной противоположностью христи­анской нравственности. Он обращается к ценностно-риту­альному комплексу, связанному с языческим институтом жертвы – вместо христианского самопожертвования.

2023 год